class="p1">— А он потом опять уйдёт?
Господи. Я не знаю, как женщины вообще выживают после таких вопросов. Наверное, только потому, что у них нет выбора.
— Не знаю, зайчик, — сказала я честно. — Но если ты не готов его видеть, это нормально.
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Я выйду.
— Уверен?
— Да. Только… ты тоже иди.
— Конечно.
Вика подошла ближе.
— Я тоже.
— Не надо, — автоматически сказала я.
— Надо, — спокойно ответила дочь. — Я не доверяю ему.
И вот это было так по-виковски, что я даже спорить не стала.
Мы вышли втроём. Максим стоял чуть в стороне. Артём, увидев Егора, сразу шагнул вперёд. Потом, впрочем, остановился. Видимо, всё же почувствовал, что любой лишний сантиметр сейчас может стоить ему сына окончательно.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — тихо ответил Егор.
Несколько секунд стояла странная, тяжёлая тишина. Потом Артём присел перед ним на корточки.
— Я знаю, что ты на меня злишься.
— Да.
— И имеешь право.
— Да.
— Но я тебя люблю.
Егор посмотрел на него очень внимательно. Так смотрят взрослые. Слишком взрослые для восьми лет.
— Тогда почему ты всегда делаешь так, чтобы потом было плохо?
У меня внутри всё сжалось. У Артёма тоже. Я видела. Прямо видела, как этот простой детский вопрос врезается ему куда-то под грудную клетку. Потому что дети спрашивают не красиво. Они спрашивают в корень.
— Я… ошибаюсь, — сказал он наконец.
— Очень часто, — тихо вставила Вика.
Я положила руку ей на плечо. Не потому, что она была неправа. Просто иногда даже правдой можно резать слишком глубоко.
Артём посмотрел на дочь. У них с Викой вообще были сложные отношения — она всегда чувствовала фальшь быстрее брата. И он это знал. Потому и избегал её взгляда сейчас.
— Я правда хотел увидеть тебя, — снова сказал он Егору. — И… Нелли в больнице. Ребёнок… там пока всё неясно.
Сын нахмурился.
— Это тот ребёнок, из-за которого ты от нас ушёл?
Вот так. Снова. Без украшений. Без психотерапевтических формулировок. Просто как есть. И в этот момент мне почти стало жалко Артёма. Почти. Но не настолько, чтобы забыть, кто и как всё это устроил.
— Не из-за ребёнка, — глухо сказал он.
— А из-за чего?
Он открыл рот. Закрыл. И не ответил. Потому как что тут ответишь ребёнку? «Из-за того, что я взрослый человек с эмоциональным интеллектом мокрой мочалки и мне показалось, что я должен всем сразу всё, кроме честности»?
Егор покивал. Очень серьёзно. И сказал:
— Ясно.
Хотя ничего ему, конечно, не было ясно. Да и быть не могло. А потом, к моему удивлению, подошёл к отцу сам. Обнял его. Не крепко. Не восторженно. Скорее, как человек, который пока не простил, но ещё помнит, что любит. И это зрелище было таким нежным и таким невыносимым одновременно, что я отвернулась. Потому что всё-таки нельзя до конца разлюбить того, кто держал твоего ребёнка младенцем. Даже если потом он вырос в моральную катастрофу.
Через несколько секунд Егор отступил.
— Всё, — сказал он. — Я замёрз.
Боже. Мой маленький. Какой же ты у меня взрослый.
Артём встал. Посмотрел на меня. На Вику. На Максима. И, кажется, наконец-то понял масштаб собственного выпадения из нашей жизни. Не в теории. А наглядно.
Вот его сын.
Вот его дочь.
Вот женщина, которую он предал.
И рядом с ней мужчина, который просто стоит — и этим уже делает больше, чем он сделал за последние месяцы.
Никакие слова не могли ударить сильнее.
— Я поеду в больницу, — сказал Артём.
— Езжай, — ответила я.
Он кивнул. Хотел, кажется, сказать что-то ещё. Но не сказал. И правильно. Иногда молчание — единственное приличное, что остаётся мужчине после длинной череды дерьма.
Он ушёл. Мы проводили его глазами. Потом Егор уткнулся мне в бок. Вика — в телефон, чтобы никто не видел, как у неё блестят глаза. А Максим подошёл ближе. Совсем чуть-чуть.
— Как вы? — спросил он.
И вот от этого «вы» — не «ты», а сразу всех нас — мне захотелось то ли расплакаться, то ли просто прижаться к нему лбом и постоять.
— Устали, — ответила я.
— Тогда идите домой. Я заеду завтра.
Я подняла на него взгляд.
— Зачем?
— Потому что у твоего сына сейчас рухнуло чуть больше, чем должно в его возрасте. А мне кажется, ему нужен кто-то, кто просто приедет.
— Ты не обязан…
— Знаю.
Вот это «знаю» и было самым страшным. Потому что он делал всё это не потому, что должен. А потому что хотел быть рядом. И именно от такого я, кажется, падала окончательно.
Глава 23
Глава 23
Глава 23
На следующий день Максим действительно приехал. С пакетом мандаринов, каким-то набором для сборки деревянного самолёта и выражением лица человека, который вовсе не собирается никого спасать, просто умеет быть кстати.
Егор сначала держался настороженно — после вчерашнего он вообще стал тише, собраннее, будто внутри у него что-то снова перестроилось. Но стоило Максиму сесть с ним на пол и начать собирать этот самолёт, как ребёнок постепенно оттаял.
И я… Господи. Я просто стояла в дверях комнаты и смотрела, как мужчина, который мне очень нравится, сидит у меня на полу рядом с моим сыном и не пытается понравиться. Не играет. Не сюсюкает. Не изображает идеального взрослого. Просто собирает самолёт. Иногда помогает. Иногда молчит.
Иногда говорит:
— Нет, это крыло не туда. Так он у тебя не полетит, а оскорбит физику.
И Егор смеётся. И что-то во мне от этого смеха каждый раз оттаивает ещё на сантиметр.
Вика, конечно, увидела всё первой. Подошла ко мне в кухню, где я якобы резала салат, а на самом деле уже минут пять стояла с одним огурцом в руке и лицом женщины, которая, видимо, окончательно влипла.
— Всё, — сказала дочь. — Я одобряю.
— Твоё мнение было запрошено?
— Нет. Но я его всё равно предоставляю. Он нормальный.
Я выдохнула.
— Знаешь, как звучит «нормальный» из уст подростка? Как государственная награда.
— Не преувеличивай. Просто он не бесит.
— Это уже много.
Вика помолчала. Потом вдруг добавила:
— И он на тебя смотрит правильно.
