меня что-то сжалось так сильно, что стало трудно говорить. Вот она. Самая тонкая, самая живая детская тревога. Не про мужчину. Про своё место рядом с матерью.
Я тут же притянула сына к себе.
— Иди сюда.
Он подошёл, обнял меня за шею. Тёплый. Сонный ещё. Такой родной, что от этого щипало глаза.
— Егор, послушай меня внимательно, — сказала я тихо. — Вас с Викой я люблю так, что это вообще ни с чем не сравнимо. Ни один мужчина, никакая любовь, ничего на свете не может вас у меня отнять. Понял?
Он подумал. Потом кивнул.
— Просто ты красивая сегодня.
— Это претензия?
— Нет. Но вдруг ты уйдёшь на свидание и забудешь, что у меня физра.
Я рассмеялась и поцеловала его в макушку.
— О господи. Нет. Физру я не забуду даже в состоянии сердечной комы.
— Тогда ладно.
Он убежал одеваться, а я осталась на кухне с телефоном в руке и сердцем, которое вело себя так, будто ему снова двадцать, а не сорок и два ребёнка с собакой.
Я ответила:
«Пока да. Но ты создал опасный прецедент»
Сообщение пришло почти сразу:
«Я постараюсь быть осторожнее. Но не обещаю»
Господи. Нет, ну как. Как вообще человек может одновременно быть взрослым, спокойным и вызывать во мне настолько глупое желание улыбаться в холодильник?
Я не успела придумать достойный ответ. Потому что зазвонил домофон. Я даже выругалась. В последнее время звонки в дверь и в домофон несли в себе примерно тот же уровень угрозы, что когда-то новости в военное время.
— Кто? — спросила я в трубку.
— Это я, — раздался голос Нины. — Открывай. Я принесла круассаны и сплетни.
Конечно. Подруга ввалилась уже через минуту, с пакетом, шарфом на боку и лицом человека, который шёл не в гости, а на заседание по важнейшему делу — моему.
— Ну, — сказала она, едва переступив порог. — Колись.
— С чего ты взяла, что есть что колоть?
— С того, что ты светишься так, будто вчера не Артём тебя бросил, а тебе одобрили новое лицо и счастливую судьбу.
Я попыталась сделать невозмутимое лицо. Не вышло. Нина сузила глаза.
— Он тебя поцеловал.
Я молчала.
— Боже, — выдохнула она. — Всё. Мне не нужен детектор. Мне нужен только твой нос. Он всегда выдаёт счастье первым.
— Это отвратительно сказано.
— Но точно же.
Я сдалась. Прислонилась к холодильнику, закрыла лицо руками и простонала:
— Нина, я пропала.
— Отлично! — просияла она. — Наконец-то хорошие новости.
— Это не хорошие новости! Это ужас! Я только вылезла из одного дерьма и уже опять куда-то лечу!
Нина поставила пакет на стол и подошла ближе.
— Алина.
— Что?
— Есть большая разница между «лечу в дерьмо» и «влюбляюсь в нормального мужика».
— Откуда мы знаем, что он нормальный?
— Во-первых, он не Артём. Это уже плюс сто очков. Во-вторых, он не таскал тебя за нервы, не исчезал, не приходил с беременной бывшей. В-третьих, он смотрит на тебя так, будто ему нравится не только твоё лицо, но и весь цирк вокруг. А это, поверь, редкость.
Я вздохнула.
— Он мне написал утром.
— О-о-о…
— Не делай это «о-о-о», я тебя умоляю.
— Я не могу. У меня внутренний хор старых романтиков.
Она налила нам кофе. Села напротив.
— Так. А теперь главное. Ты счастлива?
Я открыла рот. И вдруг поняла, что не знаю. Не потому, что нет. А потому что страшно произносить такое слово вслух, когда оно только-только появилось в твоей жизни и ещё само не знает, можно ли ему оставаться.
— Мне… хорошо, — сказала я.
Нина кивнула.
— Вот. Это и есть начало.
Я молчала. А потом вдруг добавила:
— И мне очень страшно, что это начало.
Она протянула руку, сжала мои пальцы.
— Конечно, страшно. Потому что ты уже знаешь цену ошибке. Но знаешь, что хорошо?
— Что?
— Теперь ты точно не перепутаешь настоящее с удобным.
Её слова осели внутри медленно. Точно. Глубоко. И я поняла, что она права. Я больше не была той женщиной, которая готова закрывать глаза на холодок, на недосказанность, на внутреннее одиночество рядом с мужчиной — лишь бы не быть одной.
Я уже знала, как выглядит ложь, замаскированная под взрослую любовь. И потому особенно остро чувствовала разницу, когда рядом было что-то настоящее. Даже если пока страшное.
Глава 20
Глава 20
Глава 20
Иногда счастье приходит не громко. Не с музыкой, не с фейерверком, не с коленом в снегу и кольцом из плохого фильма. Иногда оно просто приезжает вечером на машине, пишет: «Я внизу. Если хочешь — поехали есть шаурму и смотреть на город»
и этим одним сообщением делает тебя живой сильнее, чем любой психологический тренинг.
Шаурму я вообще-то не ела уже лет сто. Не потому что такая правильная. Просто взрослая жизнь как-то незаметно заменяет тебе спонтанность творогом, салатами и правильным режимом. А потом приходит мужчина с голосом, от которого дрожат колени, и предлагает шаурму, как будто тебе снова двадцать три и мир ещё не успел так качественно навалять.
Я спустилась через десять минут. В пуховике. Без пафоса. С помадой, которую якобы нанесла «просто так». Максим ждал у машины. Увидел меня. Улыбнулся. И всё. Этого оказалось достаточно, чтобы весь день, тяжёлый, нервный, переполненный чужими звонками и внутренними качелями, вдруг стал чуть легче.
— Ты правда везёшь меня есть шаурму? — спросила я, садясь.
— А что, ты из тех женщин, которых надо водить только в рестораны с белыми скатертями?
— Нет. Но я из тех женщин, которые после сорока начинают подозревать, что чесночный соус — это социальный риск.
Он рассмеялся.
— Я взял жвачку.
— Господи. Ну всё. Я почти твоя.
Он посмотрел на меня так быстро, что в груди сразу дрогнуло.
— Не шути так.
Я замерла.
— Почему?
— Потому что я и так держусь из последних сил.
Вот это, конечно, был не вечер. Это была сплошная статья за подрыв женской безопасности.
Мы купили шаурму в маленьком месте у рынка — той самой, которую едят не из-за красивой подачи, а потому что она неприлично вкусная. Потом он отвёз меня на смотровую площадку за городом, где внизу рассыпались огни, а
