Господи, — сказала я очень тихо. — Господи, какой же он всё-таки мелкий.
Нелли горько усмехнулась.
— Да.
— И ты пришла… зачем? Предупредить?
— Да. И… не знаю. Наверное, извиниться тоже.
Я резко повернулась.
— За что?
— За то, что вообще во всё это влезла. За то, что решила, будто можно из старого сделать живое. За то, что поверила, что если мужчина мечется между двумя женщинами, то это любовь, а не трусость.
Я молчала. Потому что, если уж честно, и сама когда-то в это верила. Не про двух женщин, нет. Но вообще — в мужское метание как признак глубины чувств. Какую же дурь нам вшивают в голову мелодрамы.
— Он звонил тебе? — спросила Нелли.
— Нет. После того разговора — нет.
— Значит, позвонит.
Я сжала подоконник пальцами.
— Пусть попробует.
Она вдруг посмотрела на меня очень прямо.
— Только не возвращайся к нему. Пожалуйста.
И в этой просьбе было столько боли, усталости и какого-то страшного женского знания, что у меня по позвоночнику пошёл холод.
— Не вернусь, — сказала я.
— Хорошо.
Она выдохнула. Как будто только этого и ждала. Как будто пришла, чтобы услышать именно эту фразу.
Мы ещё немного посидели молча. Потом я налила ей чай. Потом дала с собой мандарины, потому что у беременных, как известно, свои сложные переговоры с реальностью, и иногда цитрус — единственное, на что она соглашается.
А когда закрыла за Нелли дверь, то несколько секунд просто стояла в коридоре. Пустая. Тихая. Совершенно трезвая внутренне. И вдруг поняла одну вещь: я больше не люблю Артёма. Вообще.
Боль есть.
Обида есть.
Память тела есть.
Но любви — нет. Словно её кто-то вынул из груди и заменил очень ясным, очень чистым отвращением. И это было освобождение.
Глава 17
Глава 17
Глава 17
На следующее утро Артём стоял у меня под окнами. Конечно. Потому что если мужчина решил, что его внутренний кризис важнее твоих границ, он непременно появляется в самые символические моменты. В снег. Под окнами. С видом «мы должны поговорить, потому что я наконец-то созрел до собственной правды».
Я увидела его случайно. Вышла на кухню в халате, босиком, с мыслью поставить чайник и прожить день без потрясений — наивная женщина, смешная даже самой себе. Отодвинула занавеску. И увидела.
Он стоял у машины, руки в карманах, лицо поднято к моим окнам. Как будто ждал. Как будто имел право. Как будто под этим домом до сих пор было место, где его ждут.
Меня мгновенно прошило злостью. Не той горячей, крикливой. Ледяной. Точной. Я даже чайник не включила. Просто пошла одеваться.
— Мам? — сонно донеслось из комнаты Вики. — Ты куда в шесть утра?
— Убивать прошлое, — ответила я.
— А, ясно. Тогда шарф надень, а то простудишься.
На улице было темно-серо и очень холодно. Снег скрипел так чисто, будто весь двор состоял из хрусталя. Воздух обжигал лицо, и от этого злость внутри становилась ещё острее.
Артём увидел меня сразу. Шагнул навстречу.
— Алина…
— Не подходи ближе.
Он остановился. Слава богу, хоть это пока работало.
— Нам нужно поговорить.
— Нет, это тебе нужно. А мне — чай и нормальная жизнь. Обе вещи ты мне сейчас не даёшь.
Он провёл рукой по волосам. Старый его жест. Раньше он казался мне признаком нервности. Теперь — просто попыткой выглядеть человечески в неподходящий момент.
— Я всё испортил, — сказал он.
— Открытие века.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Что ты тут делаешь?
Он выдохнул облаком пара.
— Я понял, что не могу без тебя.
Тишина. Красивая, зимняя, звенящая. И посреди неё — эта фраза. Та самая, которую в плохом романе героиня ждёт со слезами, а в хорошей взрослой жизни воспринимает как оскорбление интеллекта.
Я даже не сразу смогла ответить. Потому что была поражена масштабом его уверенности в том, что это всё ещё может сработать.
— Ты, — сказала я медленно, — серьёзно пришёл ко мне после того, как ушёл к беременной бывшей жене, потом ушёл от неё, а теперь стоишь здесь и говоришь, что не можешь без меня?
— Да.
— Боже.
Я даже рассмеялась. Не зло. Изумлённо. Как смотрят на редкую природную аномалию.
— Что? — напряжённо спросил он.
— Я просто пытаюсь понять. Ты совсем дурак или избирательно?
— Не надо со мной так.
— А как с тобой надо? С нежностью? С благодарностью? Может, кофе тебе вынести, раз уж ты решил вернуться в мою жизнь по кругу, как плохо воспитанный бумеранг?
Он шагнул ещё на полшага. Я снова выставила ладонь.
— Я ошибся, — выдохнул он. — Хорошо? Я ошибся. Я думал, что должен вернуться к ней. Что так будет правильно. Что ребёнок… что прошлое… я не знаю. Но всё это время я думал о тебе. О нас. И когда увидел тебя с этим… врачом…
— Не смей, — перебила я. — Даже не смей говорить о другом мужчине тем тоном, будто ты имеешь на это хоть малейшее право.
Он замолчал. Снег падал медленно, ровно, будто время нарочно растягивало секунды, чтобы мне было удобнее всмотреться в человека напротив. И я всматривалась.
В это бледное лицо.
В эти глаза.
В рот, который когда-то целовал меня так, будто я одна на свете.
И ничего. Пусто. Не спокойно ещё, нет. Но пусто именно там, где раньше жила любовь.
Остались только знание и память.
— Ты не меня любишь, — сказала я наконец. — Ты просто не можешь пережить, что я не сломалась.
Он вздрогнул. Вот так. Попала. Точно.
— Это неправда.
— Правда. Нелли вчера была у меня.
Теперь побледнел уже по-настоящему.
— Она…
— Да. Она. Пришла и рассказала, что ты ушёл, потому что не смог выносить мысль, будто у меня кто-то появился. И знаешь, что самое смешное? Я ей верю.
— Всё не так.
— А как? Ну давай, удиви меня. Ты пришёл не потому, что понял ценность нашей любви. И не потому, что вдруг воспылал совестью. Ты пришёл потому, что тебе стало невыносимо, что я, возможно, живу дальше без твоего одобрения. Вот и всё.
Он смотрел на меня с такой смесью злости и растерянности, что я вдруг отчётливо поняла: раньше меня бы это
