размягчило.
Раньше я бы захотела пожалеть.
Понять.
Договорить за него.
Боже, какая страшная женская привычка — подносить мужчине слова, до которых он сам не дорос.
— Я люблю тебя, — сказал он глухо.
Я покачала головой.
— Нет. Ты любишь отражение себя в чужих глазах. А я перестала тебя так отражать.
Он открыл рот. И в эту секунду из подъезда вышла мама. С авоськой. В платке. С лицом женщины, которая шла ко мне с домашним бульоном и вдруг наткнулась на бытовую драму раньше завтрака.
— О, — сказала она. — Это опять ты.
Я прикрыла глаза. Господи, спасибо. Правда спасибо.
Мама подошла ближе, поставила авоську на снег и очень внимательно посмотрела на Артёма.
— Ты что здесь делаешь?
— Я пришёл поговорить с Алиной.
— Уже поговорил. Можешь идти.
Он дёрнул щекой.
— Простите, но это не ваше…
— Моё, — отрезала мама. — Потому что это моя дочь. А ты в прошлый раз пришёл к ней на праздник и обгадил ей душу. Так что теперь я вполне официально считаю тебя частью своей повестки.
Я едва не застонала от счастья. Мама, конечно, была человеком тяжёлым. Но когда вставала на мою сторону, я понимала, откуда во мне самой столько упрямства и огня.
— Я люблю её, — повторил Артём, уже глядя не на меня, а на маму. Видимо, решил, что его надо защищать от старших женщин. Смешной.
Мама смерила его взглядом.
— Любишь? Тогда почему у меня дочь за двое суток похудела, побледнела и стала материться красивее, чем в двадцать?
Я не выдержала и фыркнула. Артём перевёл взгляд снова на меня.
— Алина, скажи ей…
— Что? Что ты, наконец, всё понял? Нет, не понял. Если бы понял — не пришёл бы сюда. Оставил бы меня в покое и жил с последствиями своей трусости.
Он долго молчал. Потом вдруг спросил:
— У тебя с ним что-то есть?
Мама рядом очень тихо выругалась. Редкий случай. Исторический почти. А я вдруг улыбнулась. Медленно.
— Это больше не твоё дело, — сказала я. — Вообще ничего во мне больше не твоё. Даже плохое настроение. Так что уходи.
— Значит, есть.
— Господи, — вздохнула мама. — Мужик, ты оглох? Тебе сказали: пошёл вон.
Он ещё постоял. Может, ждал, что я передумаю. Что дрогну. Что старое чувство воскреснет от вида его страдальческого лица.
Но нет. Ничего. Только мороз щипал щёки и снег таял на ресницах.
Наконец он кивнул. И ушёл. Не оборачиваясь.
А я смотрела ему вслед и чувствовала не боль. Лёгкость. Тяжёлую, странную, взрослую лёгкость человека, который только что закрыл дверь, сквозившую полжизни.
Мама подняла с земли авоську. Посмотрела на меня.
— Ну?
— Что — ну?
— Плакать будешь?
Я подумала. Прислушалась к себе. И впервые честно ответила:
— Нет.
Она кивнула.
— Тогда пошли домой. Бульон стынет.
И, Господи, до чего же прекрасна иногда материнская любовь: никаких тебе «всё наладится». Просто — пошли, суп остывает. А значит, жить всё равно придётся.
Глава 18
Глава 18
Глава 18
Через два дня Максим поцеловал меня. И это было так не похоже на всё, что я успела себе напридумывать, что после я ещё долго сидела в машине и смотрела перед собой, как женщина, которой только что вернули что-то давно потерянное — и она пока не уверена, имеет ли право это взять.
День был сам по себе тяжёлый. На работе всё валилось из рук. Поставщик дважды путал накладные, бухгалтерия просила срочно «проверить одно маленькое расхождение», которое по масштабу уже тянуло на семейную драму с цифрами, а в середине дня Егор позвонил из школы и сообщил, что Гусь почему-то выл на балконе, когда они уходили.
К вечеру я чувствовала себя так, будто по мне катался каток, но даже это не помешало телу предательски оживиться, когда телефон высветил его имя.
Максим
До сих пор у меня в контактах так и было:
не «Максим ветеринар»,
не «доктор собачий»,
а просто Максим.
И уже одно это говорило обо мне кое-что, чего я пока не хотела формулировать вслух.
— Привет, — сказала я, принимая звонок.
— Привет. Ты очень занята?
— Только если ты сейчас предлагаешь ограбить банк или завести третью собаку.
— Нет. Я стою у твоего дома.
У меня внутри всё сразу стало не таким. Воздух, сердце, позвоночник — всё.
— Зачем?
— Соскучился.
Ну вот как с ним вообще можно было разговаривать после такого? Без подготовки. Без официального предупреждения. Без возможности сначала присесть. Я закрыла глаза. Очень медленно выдохнула.
— Это запрещённый приём, — сказала я.
— Знаю. Но честный.
Через десять минут я уже спускалась вниз, одновременно злясь на себя, на него и на то, как легко моё тело откликалось на мужскую прямоту, если за ней не стояло никакого дерьма.
Максим ждал у машины.
Без цветов.
Без пафоса.
Без внезапного «я всё понял».
Просто мужчина в тёмной куртке, который приехал потому, что соскучился. И, может быть, именно в этой простоте было что-то бесконечно сильное.
— Ты быстро, — сказал он, когда я подошла.
— Я просто не успела придумать достойный отказ.
— Повезло.
— Ещё не факт.
Он открыл мне дверь, и я села в машину, уже понимая, что пропала чуть сильнее, чем собиралась. Мы просто поехали. Без особого плана. К набережной.
Город был вечерний, глубокий, влажный от недавно растаявшего снега. Фонари отражались в тёмной воде длинными золотыми дорожками, а деревья вдоль набережной стояли чёрные и тонкие, как наброски тушью по серой бумаге неба. Красиво было до щемящего. Та красота, которая ничего не обещает, но так подходит к моментам, когда ты вдруг снова начинаешь что-то чувствовать.
Мы шли медленно. Я — в пальто, с руками в карманах. Он — рядом, спокойный, тёплый, с той редкой мужской энергией, которая не теснит, а просто окружает.
— Как прошёл день? — спросил он.
— Хреново. А у тебя?
— Уже лучше.
— Это потому что я рядом?
— Да.
Господи. Я даже остановилась.
— Ты иногда специально говоришь такие вещи, чтобы я забывала все защитные механизмы?
— Нет. Просто не люблю делать вид, что мне всё равно.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри снова поднимается этот дурацкий, нежный, страшный прилив. Потому что
