да. Потому что мне тоже было уже не всё равно.
Мы прошли ещё немного, потом сели на скамейку у воды. Вокруг почти никого не было — только редкие люди с собаками, пара бегунов и мы. Словно город нарочно дал нам кусок тишины.
— Тебя отпустило? — спросил Максим спустя какое-то время.
Я знала, о чём он. Об Артёме. О боли. О том, что жило во мне всё это время как воспаление.
— Не до конца, — честно сказала я. — Но уже не болит так, чтобы мешало дышать.
Он кивнул.
— Это хорошо.
— А тебя что-нибудь держит?
— В смысле?
— Ну… бывшие. Невысказанное. Чувство вины. Всё это взрослое кладбище.
Максим усмехнулся.
— Нет. У меня давно никого не было.
— Почему?
Он посмотрел на воду. Тёмную. Медленную. Почти чёрную под вечерним небом.
— Потому что после смерти сестры я как-то… замолчал внутри. Работал. Жил. Существовал. Но без желания кого-то в себя впускать.
— А сейчас?
Он повернул ко мне голову. Очень медленно. И этого движения оказалось достаточно, чтобы у меня всё внутри снова сжалось.
— А сейчас ты.
Я не смогла сразу ответить. Потому что на такие слова хочется реагировать красиво. Женственно. С умом. А у меня в голове в этот момент было только:
Боже.
Он чуть придвинулся. Не резко. Не навязчиво. Просто ближе. И я не отодвинулась. Вот это, наверное, и было главным ответом.
— Можно? — спросил он тихо.
И, клянусь, эта его привычка спрашивать разрешение убивала меня сильнее любого напора. Потому что когда мужчина оставляет тебе право выбора, отказаться сложнее всего.
Я кивнула. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но он понял. Конечно, понял.
Максим коснулся моей щеки рукой так осторожно, как будто я была не живым человеком, а чем-то очень ценным и очень уязвимым. Пальцы у него были тёплые. Шершавые чуть-чуть. Настоящие.
А потом он поцеловал меня. Не жадно. Не резко. Не как мужчина, которому надо что-то доказать. А как человек, который действительно долго думал, можно ли, и теперь точно знает, что хочет именно этого. И я…
Господи.
Я просто растаяла.
Не сразу. Сначала испугалась. Сначала внутри всё задрожало от той самой памяти тела, которая после предательства делает даже нежность почти опасной. А потом вдруг поняла, что не боюсь. Что мне хорошо. Что поцелуй может не забирать, а возвращать.
Дыхание.
Тепло.
Женщину во мне.
Когда он отстранился, мы оба ещё несколько секунд молчали.Потому что ну что тут скажешь?
«Спасибо, я снова чувствую лицо»?
«Надо же, вы не врёте губами»?
«Господи, можно я теперь ещё пять минут просто посижу и не буду взрослой»?
— Ну, — выдохнул Максим, — вроде живы.
Я нервно рассмеялась.
— Не уверена. Возможно, я частично умерла и переродилась в дурочку.
— Мне нравится эта версия тебя.
— А мне страшно.
— Я знаю.
Я посмотрела на него.
— Откуда?
— У тебя после поцелуя глаза стали как у человека, который одновременно счастлив и готов бежать в лес.
— Точная диагностика.
— Профессиональное.
Я закрыла лицо ладонями.
— Господи, Максим. Я правда не знаю, что с этим делать.
Он отвёл мои руки от лица. Мягко.
— Ничего не делать. Просто быть. Понемногу.
— А если я сорвусь?
— Тогда я поймаю.
— А если испугаюсь?
— Тогда подожду.
И вот на этих словах у меня внутри окончательно что-то разломалось. Не в плохом смысле. Скорее — треснула старая броня, под которой уже не помещалось всё живое. Я сама потянулась к нему. Поцеловала. Уже без разрешения. И это было, наверное, лучшим ответом, который я могла дать.
Глава 19
Глава 19
Глава 19
Если после хорошего поцелуя женщина наутро не выглядит немного безумной, значит, поцелуй был так себе. Я выглядела прекрасно. То есть безумно. Стояла на кухне, улыбалась чайнику, забывала, зачем вообще открыла холодильник, и дважды положила сахар в кофе, хотя никогда так не делаю, потому что считаю сладкий кофе признаком внутреннего краха.
— Мам, — сказала Вика, глядя на меня поверх тарелки с омлетом. — Ты меня пугаешь.
— Чем?
— Лицом.
— У меня нормальное лицо.
— Нет. У тебя лицо женщины, которую вчера либо повысили, либо качественно поцеловали.
Я подавилась кофе. Егор оживился:
— А кто поцеловал?
— Никто! — слишком быстро ответила я.
Вика медленно кивнула.
— Конечно. И поэтому ты утром гладила Гуся и называла его «мой хороший мальчик» голосом, которым обычно говорят в рекламе духов.
— Я всегда так с ним говорю.
— Нет. Обычно ты говоришь: «Перестань жрать носок, животное».
Ненавижу наблюдательных детей. Особенно если они мои. Я поставила кружку на стол и попыталась вернуть лицу осмысленное взрослое выражение. Не получилось. Потому что память тела — штука коварная. Оно ещё хранило его тепло на губах. Его ладонь на моей щеке. И ту страшно простую, мужскую надёжность, с которой Максим сказал: «Тогда я поймаю».
Боже.
Вот даже в мыслях это звучало так, что хотелось либо плакать, либо заново краситься.
— Так, — сказала я резко, чтобы спасти остатки достоинства. — Мы сейчас закончим завтрак и будем жить обычную жизнь.
— Это та, где ты не смотришь каждые две минуты в телефон? — уточнила Вика.
Я медленно повернула к ней голову.
— Я тебя не рожала. Ты просто появилась, чтобы испытать мои нервы.
— Тоже версия.
Телефон, конечно, лежал рядом. И да — я уже несколько раз на него смотрела. Но не потому, что ждала сообщения. Просто… ладно, ждала. Хоть какого-нибудь. Небольшого. Нормального. Не «я сойду с ума без тебя», упаси бог, а что-то в духе: «Доброе утро. Ты жива?» Что угодно. Лишь бы подтвердить: вечер мне не приснился.
И как только я это подумала, телефон дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране высветилось: Максим:
«Доброе утро. Ты жива?»
Я уставилась на сообщение так, будто вселенная только что подслушала мои мысли и решила больше не притворяться приличной.
— Всё, — сказала Вика. — Я выхожу из этой комнаты. Дальше начинается контент не для подростков.
— Ты вообще-то сама этот контент производишь.
— Нет, мам. Я только фиксирую. Производишь ты.
Она ушла. Егор доел омлет и тоже слез со стула.
— Мам?
— Что?
— Если ты влюбишься, ты всё равно меня любить будешь?
На секунду у
