стало пусто. Прямо сразу. Как будто кто-то резко вытащил воздух.
— Зачем?
— Сказал, что хочет увидеть Егора. Что это срочно. Что он уже внизу. А Егор услышал и теперь мечется, как кот перед ветеринаром.
Я закрыла глаза. Господи. Ну почему. Почему мужчины всегда так любят срочность именно тогда, когда им надо, а не когда тебя это не ломает?
— Он зашёл в квартиру? — спросила я.
— Нет. Я его не пустила.
Вот ведь. Мой прекрасный, язвительный, страшный ребёнок.
— Умница, — выдохнула я. — Скажи Егору, что я еду. И пусть никто никому не открывает.
— Уже сказала. Но он плачет.
Ну вот. Сразу. Я схватила сумку, пальто, шапку, что-то крикнула в сторону кабинета, не разбирая слов, и уже через пять минут неслась к машине, как женщина, у которой дома не просто ситуация, а мужчина с прошлым и ребёнок с сердцем.
Максим позвонил сам. Я, видимо, случайно нажала на его контакт, пока вытаскивала телефон.
— Алина? Всё нормально?
Я на секунду прикрыла глаза. Его голос сейчас подействовал как горячая ладонь на затылок в панике.
— Нет, — честно сказала я. — Не очень. Артём пришёл к детям. Я еду домой.
— Адрес.
— Что?
— Адрес вашей квартиры. Я тоже еду.
Я уже открыла рот, чтобы сказать «не надо», потому что взрослые женщины, как известно, сначала падают в обморок от счастья, а потом всё равно пытаются справиться сами. Но в следующий момент представила:
Егора в истерике,
Вику с перекошенным лицом у двери,
Артёма со своей очередной «срочной» необходимостью поговорить.
И просто продиктовала адрес.
— Десять минут, — сказал Максим и отключился.
Я доехала быстрее. Кажется. Хотя на самом деле, наверное, медленнее, чем билась внутри каждая клетка.
Во дворе уже горел свет. Снег под фонарями был жёлтый, мягкий, и на этом уютном фоне чёрная фигура у подъезда смотрелась особенно неправильно.
Артём.
Он стоял с поднятым воротником, сутулый, напряжённый, и когда увидел мою машину, резко выпрямился.
Я вылетела из салона так быстро, что даже дверцу хлопнула сильнее, чем собиралась.
— Что ты тут делаешь?
— Мне нужно поговорить с Егором.
— С какой радости?
— Я его отец.
— Вспомнил.
Он шагнул ко мне.
— Не начинай.
— Нет, ты послушай. Ты приходишь к моим детям, доводишь моего сына до слёз, стоишь под дверью, как призрак испорченной совести, и хочешь, чтобы я не начинала?
Он сжал челюсти.
— Я не доводил его до слёз.
— А кто довёл? Пушкин⁈
— Я просто хотел его увидеть.
— Зачем? Чтобы что? Пообещать прийти и опять не прийти? Сказать, как сильно любишь, и снова исчезнуть, когда станет неудобно? Что именно тебе захотелось сегодня от ребёнка?
На секунду мне даже показалось, что он сейчас ударит в ответ. Не рукой — словами. Чем-то таким, от чего потом кровоточат неделями. Но вместо этого он выдохнул:
— Нелли в больнице.
Я застыла.
— Что?
— Её увезли сегодня днём. Угроза. Я… я не знал, куда деть Пашку, он у матери. А потом подумал, что должен увидеть сына и дочь.
Весь мой гнев не исчез. Нет. Но на секунду как будто дал сбой. Потому что за этими словами всё-таки стоял не только мужской эгоизм, но и беда. Настоящая. Живая. Больничная.
И именно в этот момент с другой стороны двора вошёл Максим. Я увидела его первым. Высокий, в чёрной куртке, быстрый, собранный — не как герой, нет. Как мужчина, которому сказали: тревога, и он приехал.
Артём обернулся тоже. И снова я ощутила это — как пространство между ними сразу становится жёстче, плотнее. Только сейчас мне было уже всё равно на их мужское напряжение. Потому что я думала о другом. О Нелли. О ребёнке. О том, что даже если Артём — мерзавец, это не значит, что я хочу им зла. Боже, какая же я всё-таки идиотски живая.
— Что с ней? — спросила я уже тише.
Артём провёл рукой по лицу.
— Пока не знаю. Жду звонка. Я… просто не выдержал и приехал. Хотел увидеть Егора.
Максим остановился рядом со мной. Не вмешивался. Но его присутствие было как стена за спиной — не давящая, а просто надёжная. И я вдруг поняла, что сейчас мне надо принимать решение не как брошенной женщине, не как обиженной любовнице, а как матери. Это всегда хуже. Потому что матери вынуждены быть лучше, чем им хочется.
— Подожди здесь, — сказала я. — Я спрошу Егора. Если он захочет — выйдет. Но только на пять минут. И без дешёвого цирка.
— Спасибо.
Я молча развернулась и пошла к подъезду. Максим двинулся следом. У самой двери тихо спросил:
— Всё в порядке?
Я посмотрела на него.
— Нет. Но, кажется, я сейчас должна быть человеком, а не только женщиной.
Он кивнул.
— Тогда я рядом.
Вот и всё. Всего три слова. Но от них у меня в груди вдруг что-то болезненно и благодарно дрогнуло. Потому что рядом со мной был мужчина, который не требовал, чтобы я выбирала между любовью и человечностью.
Глава 22
Глава 22
Глава 22
Егор сидел на полу в коридоре, прижав к себе Гуся. Это зрелище само по себе было достаточным основанием для пожизненного запрета Артёму приближаться к моему дому без сопровождения специалистов. Сын был красный, зарёванный, но уже не истерил — просто дышал часто, прерывисто, как дети дышат после сильного страха, стараясь выглядеть смелыми.
Вика стояла рядом, опираясь плечом о стену. На лице у неё было такое выражение, будто она лично выносила приговоры и очень устала от несовершенства человеческого материала.
— Всё, — сказала я, присаживаясь рядом с Егором. — Я приехала.
Он тут же полез ко мне. Лицом в шею. Руками вокруг плеч. Так крепко, что мне даже стало больно. И, честно говоря, слава богу. Лучше уж физическая боль, чем та, с которой я уже ничего не могла сделать — боль ребёнка, который не понимает, можно ли ещё верить собственному отцу.
— Он хочет тебя увидеть, — сказала я очень тихо, когда Егор чуть успокоился. — Но только если ты сам хочешь.
— А если не хочу? — спросил он мне в шею.
— Тогда не выйдешь.
Он отстранился. Посмотрел на меня огромными, блестящими ещё глазами.
