class="p1">Я замерла.
— Это как?
Она пожала плечом, будто ей самой было трудно объяснить.
— Как будто ты не задача. И не красивая мебель. И не женщина, которую надо завоевать для галочки. Как будто… ты просто ему нужна.
Вот после этой фразы я окончательно испортила огурец. Нож в руках дрогнул. Потому что дети иногда видят вещи так чисто, что взрослым остаётся только молчать.
— Мам, — сказала Вика уже мягче. — Только не бойся так сильно. Это видно.
Я повернулась к ней.
— А если мне есть чего бояться?
— Есть. Всегда есть. Но ты же не перестанешь есть просто потому, что однажды отравилась.
— Очень романтичное сравнение.
— Зато честное.
Я усмехнулась. Моя дочь была невыносимой. И права.
Мы поужинали все вместе. Даже Вика задержалась за столом дольше обычного, хотя обычно любой ужин, в котором участвует больше трёх человек и две эмоции, она считала покушением на свободу.
Максим ел спокойно, разговаривал с детьми так, как будто это самые естественные люди в его вечере, и ни разу — ни разу — не сделал ничего такого, от чего мне стало бы неловко.
Не пытался играть в хозяина.
Не демонстрировал своё место рядом со мной.
Не перетягивал внимание.
Просто был. И от этого его присутствие ощущалось сильнее любого мужского нажима.
После ужина Егор торжественно вручил ему почти собранный самолёт.
— Это вам.
Максим взял игрушку очень осторожно.
— За что?
— Потому что вы хороший.
Ох. Ну всё. Сердце, можешь больше не притворяться стойким.
— Это сильный аргумент, — сказал Максим. — Спасибо.
Потом, уже у двери, когда дети ушли в комнату, он вдруг обнял меня. Просто так. Без поцелуя. Без страсти. Тёпло. Тихо. Крепко. И я впервые за всё время после расставания с Артёмом вдруг поняла, как сильно мне не хватало именно этого.
Не секса. Не признаний. Не драматической любви. Тихого мужского объятия, в котором нет угрозы и нет недосказанности. Только чувство: тебя держат. И не уронят.
— Ты устала, — сказал он мне в волосы.
— Очень.
— Я вижу.
— Это заметно?
— Только мне.
Господи. Я так и умру. Прямо здесь. В коридоре. От взрослой мужской нежности.
— Не приучай меня к хорошему, — пробормотала я.
Он чуть отстранился. Посмотрел в лицо.
— Поздно.
И поцеловал. У двери. Тихо. Медленно. Так, будто весь вечер ждал именно этой секунды. А потом ушёл.
А я ещё долго стояла в прихожей, прижав пальцы к губам, и думала только об одном: мне страшно не потому, что это может оказаться неправдой. А потому, что это — правда.
Глава 24
Глава 24
Глава 24
Катастрофа пришла через неделю. Потому что, как показывает жизнь, если женщина наконец-то начинает быть счастливой, вселенная обязательно хочет проверить, не слишком ли быстро она расслабилась.
Звонила мама. Рано утром. Голос у неё был странный. Собранный. Слишком собранный.
— Алина, ты только не паникуй.
Ну конечно. Опять эта фраза. Фраза, после которой в моей жизни ещё ни разу не происходило ничего хорошего.
— Что случилось?
— Егор у тебя дома?
Я села на кровати. Моментально. Всё внутри сжалось.
— Нет. Он у тебя должен был быть? Я вчера его к тебе не отправляла.
Мама молчала секунду. Потом сказала:
— Его нет в школе.
Вот после этих четырёх слов мир и правда качнулся. Без метафор. Просто в голове резко стало бело и пусто.
— Что значит — нет?
— Мне позвонила классная. Сказала, что он не пришёл на уроки. Я подумала, может, ты его оставила дома…
— Нет.
Голос у меня уже не был похож на мой. Я вскочила. Ноги дрожали. Телефон едва не выпал из руки.
— Вика! — заорала я так, что дочь вылетела из комнаты с лицом человека, который уже по тону понял: случилось худшее.
— Что?
— Егора нет в школе.
Она побледнела. Резко. Как-то вся сразу.
— Как нет?
— Не знаю!
И именно это было самым страшным.
Не знать. Не понимать. Не иметь в голове ни одной разумной картинки, зато иметь миллион ужасных. Я набрала Егору. Абонент недоступен. Снова. Снова. Ничего. Руки начали трястись так, что я не могла попасть пальцем в контакты.
Вика уже натягивала джинсы и свитер, молча, быстро. Умница. Моя девочка. Тоже напуганная до смерти, но не истерящая, потому что кто-то из нас должен был пока оставаться с позвоночником.
— Звони Максиму, — сказала она вдруг.
Я уставилась на неё.
— Что?
— Звони Максиму! Быстро!
И я поняла, что сама уже думала о нём. Не как о мужчине. Как о человеке, рядом с которым не развалюсь окончательно.
Он ответил с первого гудка.
— Алина?
— Егора нет, — выдохнула я. — Его нет в школе. Телефон выключен. Я не знаю, где он.
Ни одного лишнего звука в трубке. Ни одного идиотского: «спокойно, может, он где-то». Потому что в такие моменты от этих фраз хочется убивать.
— Я еду к тебе, — сказал Максим. — Пять минут. Пока собирай всё: во что был одет, кто его видел последним, друзья, маршруты. Поняла?
Я зажмурилась.
— Да.
— Дыши.
— Не могу.
— Можешь. Я скоро.
И отключился.
Я не знаю, как прожила эти пять минут. Наверное, как все женщины проживают минуты перед бедой: телом делая всё правильно, а душой уже валяясь где-то в кювете.
Мы с Викой вытряхнули рюкзак Егора, нашли расписание, чат класса, адреса двух его друзей, вспомнили, что утром он был в синей куртке, в шапке с дурацким помпоном и красном шарфе, который ненавидел, но носил, потому что «бабушка сказала, это тепло».
Когда в дверь позвонили, я даже не спросила кто. Просто открыла. Максим вошёл быстро. Подошёл ко мне. Взял за плечи. Жёстко. Надёжно.
— Смотри на меня.
Я подняла глаза.
— Сейчас ты не имеешь права падать. Потом — сколько угодно. Но сейчас нет. Поняла?
И вот именно это сработало. Не «успокойся». Не «всё будет хорошо». А это грубоватое, честное: «сейчас не имеешь права падать». Я кивнула.
— Молодец. Теперь рассказывай всё с утра.
Он слушал быстро. Точно. Без лишнего. Параллельно писал кому-то, звонил, уточнял. Потом повернулся к Вике:
— Ты с бабушкой. Не одна. И если что-то вспомнишь — сразу мне или маме. Всё.
