— сказала Вика, появляясь в дверях, — ты собираешься на кофе или на пересъёмку личности?
— Уйди.
— Нет. Мне интересно. Ты уже сорок минут смотришь на одну и ту же юбку так, будто она предала тебя вместе с мужем.
Я швырнула юбку на кровать.
— Я не знаю, что надеть.
— О, слава богу. Значит, тебе не всё равно.
— Мне всё равно, — огрызнулась я. — Просто не хочется выглядеть идиоткой.
— Тогда не надевай блузку с бантом. В ней ты выглядишь как учительница, которая тайно хочет вина и страсти.
— А что в этом плохого?
— Ничего. Но не в первый кофе.
Я уставилась на дочь.
— Откуда ты вообще всё это знаешь?
Она пожала плечом.
— Интернет. Женская интуиция. И я просто не слепая.
Я закатила глаза.
— Прекрасно. Меня консультирует подросток с сериалами.
— Лучше так, чем Нина. Она бы уже надела на тебя чулки и агрессию.
Кстати, про Нину.
Подруга, конечно же, тоже не могла остаться в стороне. Она уже дважды написала:
«Ну?»
и
«Если ты наденешь что-то унылое, я тебя прокляну»
В итоге после пятнадцати минут унижений, двух отказов и одного внутреннего нервного срыва я выбрала тёмные джинсы, мягкий кремовый свитер и пальто цвета мокрого кофе.
Вика посмотрела на меня критически. Потом кивнула.
— Вот. Так ты выглядишь как женщина, у которой есть тайна и хороший шампунь.
— Спасибо, Господи, что растишь мне такого поэта.
— Не за что. И помада. Та, что не «я стараюсь», а «может быть».
— У тебя очень тревожные формулировки для пятнадцати лет.
— Мне четырнадцать.
— Тем более тревожные.
Я всё-таки накрасила губы. Не ярко. Но достаточно, чтобы самой себе нравиться. И вот это, кстати, было самым важным. Не для Максима. Для себя. Чтобы в зеркало на меня смотрела не женщина, которую бросили, а женщина, которая всё ещё существует отдельно от этого факта.
Максим ждал меня в маленькой кофейне на углу старой улицы — той самой, где в окнах всегда тепло, в воздухе пахнет корицей, а чашки такие тяжёлые, будто их делают специально для серьёзных разговоров и долгих взглядов.
Он встал, когда я вошла. И это, Господи, тоже было почти неприлично приятно. Не потому что я упала в обморок от вежливости. А потому что давно не встречала мужчин, у которых простые жесты не были декоративной декорацией.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Ты пришла.
— Пока да.
— Обнадёживает.
Я сняла пальто и села напротив. И сразу поняла две вещи. Первая: он ещё красивее, когда сидит спокойно и не держит на руках ни пса, ни кота. Вторая: мне очень хочется перестать замечать первую. Он был в тёмной рубашке и джемпере, без всякого нарочитого старания, и от этого выглядел ещё опаснее — будто мужчина, которому не надо ничего доказывать внешним слоем.
— Ты напряжена, — заметил он.
— Я женщина на первом кофе после предательства. Я либо напряжена, либо мертва. Сегодня выбрала первое.
Он усмехнулся.
— Справедливо.
Официантка принесла меню, но мы оба почти не смотрели. Потому что меню — это предлог. На кофе приходят не за меню.
— Как прошёл день? — спросил Максим.
— Моя дочь стала моим стилистом, сын — моральным оценщиком мужчин, а подруга — профсоюзом брошенных женщин. Так что вполне насыщенно.
— Звучит как крепкая семья.
Я посмотрела в окно. Снаружи медленно валил снег. Люди шли мимо закутанные, торопливые, а здесь, внутри, было тепло и тихо — как будто мир на время выключили из розетки.
— Да, — ответила я. — Мы крепкие. Просто местами треснутые.
Он кивнул.
— Это не мешает.
— Чему?
— Быть живыми.
И опять. Опять вот это его умение сказать что-то простое так, будто за словами есть глубина, а не старание казаться интересным.
— Ты всегда так разговариваешь? — спросила я.
— Нет. Иногда я ещё молчу.
— Опасный навык.
— А у тебя опасный юмор.
— Это иммунитет.
— От мужчин?
— От боли.
Он помолчал. Потом очень спокойно спросил:
— Всё настолько плохо было?
И тут я впервые за долгое время не захотела врать. Не потому что вдруг потянуло на душевный стриптиз. Просто почему-то рядом с ним ложь выглядела особенно убого.
— Да, — сказала я. — Было плохо. И больно. И унизительно. Больше всего — унизительно. Потому что не просто ушёл. А так… как будто я была удобным фоном до момента, пока не понадобилась настоящая сцена.
Максим слушал. Не перебивал. Не кивал жадно, как любитель женской уязвимости.
Просто слушал. И это было почти физически приятно.
— Он твой бывший муж? — спросил он.
— Нет. Ирония судьбы в том, что даже до статуса бывшего мужа не дотянул. Просто мужчина, с которым я была больше пятнадцати лет, и у которого оказалось удивительное чувство момента для удара под дых.
— Дети его любили?
— Да. Особенно Егор. А Вика… она просто умеет ненавидеть интеллигентнее.
Он чуть улыбнулся.
— Это талант.
— Да. Семейный.
Кофе принесли быстро.
У него — американо.
У меня — капучино.
Пена была такая красивая, что хотелось верить: жизнь, может быть, ещё не совсем сволочь.
— А ты? — спросила я. — Откуда у нормального мужчины столько терпения к животным и женщинам с катастрофами?
— Я не уверен, что нормальный.
— Ну хорошо. Откуда у красивого и опасно спокойного мужчины столько терпения?
Он опустил взгляд в чашку, как будто там можно было найти безопасный ответ.
— У меня была сестра, — сказал он. — Младшая. Очень… живая. Шумная. Добрая. Всех спасала. Кошек, людей, пьяных подруг, мужчин без мозгов.
— Уже люблю её.
— Она умерла три года назад.
Слова упали между нами тяжело и тихо. Я застыла. И вдруг почувствовала, как всё внутри моментально меняет тон. Потому что есть боль, после которой уже не хочется кокетничать. Хочется быть бережной.
— Прости, — сказала я.
— Не за что. Ты не знала.
Он говорил спокойно. Без позы. Но в глазах у него вдруг появилось что-то очень глубокое, тёмное, взрослое. И именно в эту секунду я поняла, почему в нём так много тишины. Не холодной. Той, что бывает у людей, которые уже пережили то, после чего суетиться бессмысленно.
— После этого, — продолжил он,
