я. — Ты сейчас серьёзно?
— Я просто…
— Нет. Подожди. Давай разберёмся. Ты приходишь на мой юбилей. Говоришь, что уходишь к беременной бывшей жене. Потом лезешь к ребёнку, звонишь мне с чужих номеров, а теперь стоишь у школы и предъявляешь мне за мужчину, который просто помог моему сыну не чувствовать себя брошенным. Ты совсем охренел?
Вика за моей спиной тихо, но очень отчётливо сказала:
— Мам, я тебя обожаю.
Артём покраснел.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду? Что я должна была стоять здесь одна, с глазами вдовы и табличкой «не подходите, я скорблю по мерзавцу»? Ты серьёзно недооцениваешь мою занятость.
Он шагнул ко мне, но остановился, заметив, как напрягся Максим. О, это было даже красиво.
Не показательно.
Не театрально.
Просто в мужском теле вдруг собралась готовность.
И Артём это увидел. Понял.
— Мам, — тихо сказал Егор, — мы домой пойдём?
Я наклонилась к нему и тут же смягчилась.
— Да, зайчик. Сейчас.
Потом выпрямилась и посмотрела на Артёма так, как, наверное, смотрят на пятно на любимом платье: уже не страшно, но очень досадно.
— Всё. Разговор окончен.
— Не окончен, — процедил он.
— Для тебя, может быть. Для меня — да.
И тут вмешался Максим. Впервые. Голос у него был ровный, но от этой ровности у меня по спине прошёл мороз.
— Она сказала достаточно ясно.
Вот и всё. Никаких угроз. Никакого альфа-самцового рыка. Просто одна фраза взрослого мужчины, который не играет в сцену, а защищает границу. И почему-то именно это сработало лучше любого скандала.
Артём перевёл на него взгляд. Злой. Уязвлённый. Слишком человеческий для того, кто хотел выглядеть благородно.
— Я сам разберусь со своей женщиной.
— Я не твоя женщина, уже нет, — ответила я.
И, не дожидаясь больше ничего, взяла Егора за руку.
— Вика, идём.
— С удовольствием, — отозвалась дочь.
Мы пошли к выходу. Максим — рядом. Я чувствовала спиной взгляд Артёма, как чувствуют порез на пальце — вроде мелочь, а жжёт.
Уже на улице, на свежем морозном воздухе, я наконец выдохнула. Снег скрипел под ногами. Из труб над школой в небо поднимался голубоватый пар. Двор был залит вечерним светом фонарей, и всё вокруг выглядело до нелепого мирно.
— Мам, — сказал Егор. — Ты выиграла.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Ну… с ним. Ты выиграла.
И вот тут мне стало совсем нехорошо. Потому что это не должно было быть для ребёнка игрой с победителями и проигравшими.
— Нет, зайчик, — тихо сказала я. — Здесь вообще никто не выиграл.
Он нахмурился, подумал и в итоге выдал:
— Тогда он просто тупой.
Максим рядом коротко хмыкнул.
— Тоже версия.
Я покосилась на него.И вдруг мы оба улыбнулись — очень коротко, очень странно, почти заговорщически. Потому что иногда дети умеют свести взрослую трагедию к формулировке, которая снимает половину пафоса. А это уже почти исцеление.
Мы дошли до машины. Максим помог Егору устроиться сзади, потом придержал дверь Вике. Дочь, к моему глубокому изумлению, пробормотала:
— Спасибо.
Это был большой шаг. Настолько большой, что я почти заподозрила у неё температуру снова.
Когда дети уселись, между мной и Максимом вдруг наступила та неловкая пауза, в которой взрослые люди либо начинают суетиться, либо внезапно говорят что-то настоящее.
Он засунул руки в карманы. Я плотнее запахнула куртку. Снег ложился на его тёмные волосы редкими хлопьями и тут же таял.
— Спасибо, — сказала я. — За сегодня. И за то, что… не полезли.
Он чуть склонил голову.
— Мне показалось, вам не нужен был спасатель. Вам нужен был свидетель.
Я уставилась на него. Потому что это опять было слишком точно.
— Это вы всегда так страшно понимаете людей или только женщин с собаками?
— Только тех, кто сначала кусается шутками, а потом делает вид, что не болит.
Я замолчала. На секунду стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь школьного автобуса.
— Вы сейчас опять опасно близки к тому, чтобы мне понравиться, — сказала я наконец.
Сказала — и сама чуть не задохнулась. Боже. Что я несу. Но было поздно. Слова уже вышли. И морозный воздух вокруг них только красиво клубился, как сцена в фильме, где взрослые люди внезапно перестают притворяться деревянными.
Максим посмотрел на меня. Долго. Очень спокойно. А потом ответил:
— Я рискну.
И всё. Никакого торжества. Никакой улыбки победителя. Только эта его дурацкая сдержанность, от которой у меня всё внутри снова дрогнуло.
Из машины высунулась Вика.
— Мам. Если вы закончили строить напряжение на свежем воздухе, я мёрзну.
Я закрыла глаза.
— Господи, за что мне такая дочь.
— За характер. Очевидно.
Максим рассмеялся. Тихо. И от этого смеха во мне почему-то стало светлее. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы я уехала домой не с мыслью об Артёме. А с мыслью, что, возможно, конец одной истории не обязательно делает мир пустым. Иногда он просто освобождает место.
Глава 13
Глава 13
Глава 13
Через три дня я случайно увидела Нелли. И, как это обычно бывает, случайность была очень хорошо организована жизнью, которая явно считала, что я слишком спокойно начала существовать.
Я стояла в супермаркете у холодильника с молочкой и выбирала между творогом «фермерский» и творогом «фермерский, но по акции, а значит подозрительный», когда услышала знакомый голос.
— Нет, Артём, я не поеду сейчас. Мне плохо.
Я замерла. Голос был её. Чистый, ровный, но сейчас — с трещиной. Как фарфор, который ещё красив, но уже знает, что однажды его уронят. Я медленно повернула голову. Нелли стояла в конце ряда, бледная, в длинном светлом пальто, с телефоном у уха и тем самым лицом женщины, которой не до красивой жизни. Совсем.
Живот у неё ещё почти не был заметен, только лёгкая, осторожная округлость под поясом, которую посторонний глаз мог бы и не распознать. Но я распознала. Потому что когда-то сама так ходила — чуть неуверенно, словно тело уже знало что-то важное, а мир ещё нет.
— Я сказала, не могу, — повторила она в телефон тише. — У меня опять… да. Да, я была у врача. Нет, не надо сейчас начинать…
Потом она вдруг замолчала, закрыла глаза и прижала
