вина была оправданнее.
Чтобы он мог думать: да, я поступил жестоко, но иначе и быть не могло — она бы всё равно не справилась.
А я справлялась.
Плохо.
Криво.
Иногда матом.
Иногда через цветы от ветеринара.
Но справлялась.
— Слушай внимательно, — сказала я тихо. — Ты больше не звонишь мне с чужих номеров. Не спрашиваешь, как я. Не выясняешь, есть ли у меня кто-то. Ты сделал свой выбор — вот и живи в нём. А меня оставь в покое.
— Алина…
— Нет. Всё. Кончился доступ. Кончилась версия меня, которая тебя бережёт. Спокойной ночи.
И я сбросила. Потом отключила звук. Потом положила телефон экраном вниз. И поняла, что руки у меня совсем не дрожат.
Глава 10
Глава 10
Глава 10
На следующее утро в школе у Егора был праздник «Папа, мама, я — спортивная семья». И если вам кажется, что судьба иногда тонко издевается, то нет. Она издевается с размахом, с музыкой, с педагогическим подтекстом и обязательной физической активностью.
Когда я увидела сообщение от классной руководительницы в родительском чате, мне захотелось лечь лицом в пол и лежать, пока это мероприятие не пройдет историческим слоем мимо моей биографии.
«Дорогие родители! Напоминаем, сегодня в 17:30 весёлые старты „Папа, мама, я“. Ждём всех!»
Всех. Какое прекрасное слово. Все — это, видимо, те счастливые люди, у которых никто не ушёл к бывшей жене аккурат под юбилей, а собака не сожрала шарф потенциально интересного мужчины.
— Мам, — сказал Егор за завтраком, — ты же придёшь?
Господи. Вот оно. Вот ради чего женщины живут, стареют и не имеют права окончательно развалиться: ради одного детского взгляда через стол, в котором страх быть лишним всегда спрятан чуть глубже надежды.
— Конечно, приду, — ответила я.
— А папа?
Я медленно намазала масло на хлеб. Очень медленно. Потому что некоторые вопросы дети задают без злого умысла, но с хирургической точностью.
— Не знаю, — сказала я честно. — Если хочешь, можешь сам ему написать.
Егор задумался. Ненадолго. Потом покачал головой.
— Не хочу.
И больше ничего не добавил. Но мне этого хватило, чтобы весь день чувствовать внутри тонкую тупую боль — не за себя, а за него. Потому что взрослый мужчина может сколько угодно убеждать себя, что он «не хотел никому делать больно», но боль всё равно доходит. Доходит до маленьких ладоней, до школьных праздников, до нежелания даже проверить, придёт ли папа.
К вечеру я была готова морально примерно как человек перед операцией без анестезии. Натянула спортивные штаны, свитер, собрала волосы в хвост и посмотрела на себя в зеркало. Выражение лица было такое, будто я иду не на весёлые старты, а выбивать алименты с кулака.
— Отлично, — сказала я отражению. — Сразу видно мать, готовую к сотрудничеству.
Из комнаты выглянула Вика.
— Ты идёшь как будто драться.
— Я иду в школьный спортзал. Это почти одно и то же.
— А если там будет он?
Вопрос повис между нами. Глупо было делать вид, что я не думала об этом сама.
— Тогда, — ответила я, застёгивая куртку, — ему не повезёт наблюдать меня в кроссовках.
— Очень страшное оружие.
— Особенно если мать зла и не размялась.
Вика подошла ближе, вдруг поправила мне воротник и сказала:
— Ты всё равно красивая.
Я посмотрела на неё.
— Это ты сейчас в роли хорошей дочери или у тебя температура?
— Не привыкай.
— Поздно. Я уже размякла.
Школа встретила нас запахом пыли, мокрых шапок, линолеума и детского возбуждения. В коридорах шумело, бегало, пищало и орало столько жизни, что на секунду даже мои взрослые проблемы уменьшились до более приличного размера.
Егор убежал в раздевалку, а я осталась в холле, глядя на разномастных родителей.
Мамы — кто в пуховиках, кто в спортивных костюмах, кто уже заранее уставший.
Папы — громкие, добродушные, расслабленные, некоторые даже удивительно приятные на вид, пока не узнаешь подробности их характера.
И я, разумеется, сразу почувствовала себя лишней. Не потому, что была одна. Потому что мероприятие называлось именно так: «Папа, мама, я». Нельзя быть одной третью от рекламного слогана и не ощущать этого всем телом. Я уже собиралась спрятаться в угол и сделать вид, что мне вообще-то неинтересно, как вдруг кто-то сзади сказал:
— Если вы сейчас уйдёте, ребёнок вам этого не простит.
Я обернулась. И на секунду забыла, зачем вообще сюда пришла.
Максим. В тёмной куртке, без медицинской формы, с шарфом — новым, конечно, — и таким выражением лица, будто мужчинам в принципе не полагается появляться в женских тяжёлых днях настолько вовремя.
— Что вы тут делаете? — спросила я.
— У меня племянник во втором «Б».
— А.
— А у вас, я так понимаю, кризис школьной идентичности.
— Нет. У меня кризис формата мероприятия. Очень хочется добавить туда графу «тётя Нина и собака».
Он усмехнулся.
— Жизненно.
И вот тут из раздевалки вылетел Егор. Увидел меня. Потом Максима. И так замер, будто ему внезапно предложили на выбор два желания и одно из них — очень подозрительно хорошее.
— Максим! — заорал он так, что несколько родителей обернулись. — Вы тоже здесь⁈
Я закрыла глаза. Ну конечно. Никакой тонкости. Никакой деликатности. Дети и собаки вообще всегда за прямое разрушение женской обороны.
— Как видишь, — сказал Максим.
— Это круто! — обрадовался Егор. И тут же спросил, не давая никому опомниться: — А вы можете быть вместо папы?
Мир не то чтобы остановился. Он просто очень чётко втянул воздух. Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. Максим тоже, кажется, слегка опешил. Секунда. Вторая. Третья.
— Егор! — выдохнула я. — Ты что такое вообще говоришь⁈
Он посмотрел на меня удивлённо.
— А что? Он же хороший. И сильный. И Гуся не боится.
То, как логично и просто это прозвучало, было, пожалуй, самым жестоким. Потому что у ребёнка всё складывалось по законам сердца: хороший, сильный, не боится — значит, подходит. А взрослые потом сидят годами у психологов и объясняют, почему на деле всё оказалось не так.
— Малыш, — начала я, сгорая от неловкости, — так нельзя…
— Можно, — сказал Максим.
Я резко посмотрела на него. Он стоял совершенно спокойно. Только глаза стали серьёзнее.
— Если твоя мама не
