поодаль и заполнял какие-то бумаги. Вид у него был спокойный, деловой и при этом такой мужской, что мне хотелось то ли отвернуться, то ли попросить организм угомониться и вспомнить, что мы тут вообще-то только что пережили личную катастрофу, а не пришли на кастинг «Доктор, спасите не только пса».
Когда мы уже собрались уходить, администратор с пластырем на пальце кашлянула и сказала:
— Подождите минуту.
Она исчезла в подсобке и вернулась… с шарфом. Точнее, с тем, что когда-то было шарфом, а теперь выглядело как вещественное доказательство собачьей страсти к разрушению. Шерсть, нитки, один жалкий край и полное ощущение, что Гусь пытался не съесть его, а выразить глубокое философское несогласие с его существованием.
— Это ваше, — сказала девушка Максиму.
Я перевела взгляд на него. На шарф. Снова на него.
— Это был ваш шарф? — спросила я.
— Был, — ответил он невозмутимо.
— А почему мне сразу никто не сказал, что моя собака порвала шарф врача?
— Вы и так были достаточно… включённой в происходящее.
— Это самый деликатный способ назвать женщину, которая за сутки пережила личный апокалипсис и собачий побег.
Его взгляд на мгновение стал внимательнее. Слишком внимательным. И я тут же пожалела о своей болтливости.
Зачем сказала?
С какой радости?
Я вообще кто — исповедальня на ножках?
Но он не стал спрашивать. Не полез. Не изобразил дешёвое сочувствие. Просто посмотрел на то, что осталось от шарфа, и сказал:
— Ничего. Это не первая вещь, которую уничтожили в моей жизни.
Нина за моей спиной тихо застонала:
— Он ещё и с прошлым. Всё, Алина. Это незаконно.
— Ты можешь просто молчать? — прошипела я.
— Могу. Но зачем?
Я вздохнула.
— Сколько я вам должна за шарф?
— Нисколько.
— Нет. Так не пойдёт.
— Почему?
— Потому что у меня и так ощущение, что мой пёс нагадил мне в карму, а не только в график.
Максим чуть заметно улыбнулся.
— Это был старый шарф.
— Врёте.
— Немного.
— Тогда тем более. Скажите сумму.
Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Как будто оценивал не внешний вид, не настроение, а степень упрямства.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда с вас кофе.
Я моргнула.
— Что?
— Когда-нибудь. Взамен шарфа.
Внутри меня всё как-то очень неуместно качнулось. Не сильно. Но ощутимо. Как качаются тонкие ветки под снегом — вроде тихо, а ты всё равно видишь движение. Нина за моей спиной, кажется, прекратила существовать как человек и перешла в режим восторженного пара.
— Это, — выдохнула она мне в ухо, — я сейчас была свидетелем знакомства века?
— Нет, — отрезала я.
— Да, — тихо сказала Вика.
Предатели.
Все.
Даже дети.
Максим ждал ответа спокойно. Без нажима. Без самодовольства. Просто как взрослый человек, который предложил кофе и не собирается умереть, если ему откажут. И, наверное, именно это было самым опасным. После Артёма, после его вежливой подлости и вечной внутренней бухгалтерии чужих чувств, такая нормальная мужская простота действовала на меня как слишком резкий свет.
— Я подумаю, — сказала я.
Господи. Я действительно это сказала. Максим кивнул.
— Тогда до встречи, Алина Сергеевна.
— Просто Алина.
— Тогда до встречи, Алина.
И мне бы уйти сразу. Красиво. С достоинством. Не оборачиваться. Не думать. Но, конечно, я всё испортила, потому что именно в этот момент Гусь решил, что уже достаточно восстановился морально, рванулся к дверям и выдернул поводок у Егора.
Сын заорал.
Нина выругалась.
Администратор вскрикнула.
Я едва не полетела на стойку.
Рэм в машине, наверное, тоже что-то почувствовал на расстоянии и мысленно осудил.
Максим перехватил поводок в полёте. Вот просто взял — и поймал. Как если бы всю жизнь только и делал, что спасал женщин от их импульсивных собак и, возможно, импульсивных решений.
— Всё, герой, — спокойно сказал он Гусю. — На сегодня лимит твоего обаяния исчерпан.
Гусь, к моему полному предательскому ужасу, сел. Сразу. Без споров. Без театра. Просто сел и посмотрел на Максима с тем выражением восторженной покорности, с каким некоторые женщины в плохих романах смотрят на миллионеров с яхтами.
— Ну всё, — сказала Нина. — Даже пёс влюбился. Нам конец.
— Мы уходим, — мрачно сказала я, забирая поводок.
— Это я уже слышал, — невозмутимо ответил Максим.
Я посмотрела на него. Он — на меня. И это снова длилось чуть дольше, чем положено между почти незнакомыми людьми в ветеринарной клинике посреди вечера.
У него были очень живые глаза.
Не липкие.
Не оценивающие.
Не самодовольные.
Живые — в смысле по-настоящему здесь.
Не знаю, когда я в последний раз видела мужчину, который находится в моменте, а не просчитывает, как красивее выглядеть.
— До свидания, — сказала я.
— С вашим псом это всегда звучит как обещание, — заметил он.
И Нина за моей спиной опять издала тот сиплый звук, который у неё означал крайнюю степень женского одобрения.
На улице было ещё холоднее. Снег усилился, крупные хлопья липли к ресницам, к волосам, к шапкам, и всё вокруг стало мягче, тише, белее. Город будто притушили, укрыли ватой, замедлили. Мы шли к машине, и у меня в груди жило странное ощущение. Не радость. Не интерес даже. Скорее, крошечное, едва заметное напоминание, что я всё ещё женщина, а не только мать, преданная любовница, хозяйка катастрофической собаки и человек, который умеет держать лицо.
Это ощущение было настолько неожиданным, что я почти разозлилась.
— Мам, — сказала Вика, когда мы уже уселись в машину. — Только не начинай.
— Что не начинать?
— Делать вид, что ничего не произошло.
— А что произошло?
— На тебя посмотрел красивый мужчина, и ты на секунду перестала быть трупом.
— Вика!
— Что? Это комплимент.
Нина, усаживаясь рядом со мной, театрально прижала руки к груди.
— Дети нынче не просто наблюдательные. Они как камеры с аналитикой.
— Я ничего не… — начала я.
— Ты всё, — перебила Нина. — И не спорь. У тебя даже ноздри стали живее.
— Это мороз.
— Это доктор.
— Это ветеринар.
— Неважно. Главное — рабочий.
Я завела машину. Руки на руле были холодные, но не дрожали. И это уже было достижение.
— Даже если предположить, что он мне понравился, — сказала я, выезжая с
