зимой тяжело, — заметила я. — Земля мёрзлая.
— Тогда просто сильно толкну.
Я подошла к двери. На пороге стояла Тамара Сергеевна. В сером пальто, с таким лицом, будто лично приехала принимать у меня экзамен на взрослую жизнь. В руках у неё был контейнер.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Уже интригующе, — ответила я.
Она посмотрела на меня поверх шарфа.
— Я принесла холодец.
На секунду я даже не нашлась, что сказать. Не потому, что холодец был неожиданностью.
Хотя и это тоже. А потому, что за все годы нашего знакомства — а знала я Тамару Сергеевну, к несчастью, действительно с детства, она ни разу не приходила ко мне добровольно с выражением лица, не сулящим нравоучения.
— Спасибо… наверное, — сказала я.
— Наверное — это когда мужчина уходит от тебя к бывшей жене в день рождения, — отрезала она. — А холодец — это точно. Отойдите, у меня руки мёрзнут.
Она прошла в квартиру так уверенно, будто являлась не бывшей соседкой моей матери, а как минимум уполномоченной по женскому выживанию.
Из кухни высунулась Нина, которая, конечно же, не ушла, потому что подруги покидают тонущий корабль только в одном случае — если ты сама их выталкиваешь. С ноги.
— О, — сказала она. — Тяжёлая артиллерия.
— Это кто? — шёпотом спросила Вика.
— Это, — шепнула я в ответ, — женщина, которую в детстве я считала личным проклятием.
— И она принесла холодец?
— Вот и я в шоке.
Тамара Сергеевна прошла на кухню, поставила контейнер на стол и сняла перчатки. Пальцы у неё были тонкие, сухие, с крупными кольцами на двух руках — как у женщины, которая если и плакала в жизни, то исключительно над бухгалтерией.
— Чай есть? — спросила она.
— Есть, — ответила я. — Но…
— Прекрасно. Делайте.
Нина уже ржала в кулак.
— Алина, — сказала она, — если ты когда-нибудь решишь организовать культ сильных женщин, я знаю, кого звать верховной жрицей.
— Я всё слышу, — сухо заметила Тамара Сергеевна.
— Тем лучше, — не смутилась Нина.
Через пять минут мы снова сидели на кухне. Состав был такой:
я — именинница с послевкусием катастрофы,
Нина — подруга и сатирическая группа поддержки,
Вика — подросток с глазами прокурора,
Егор — ребёнок, который уже доедал второй кусок хлеба и поглядывал на холодец с уважением,
и Тамара Сергеевна — человек, чьё присутствие делало происходящее похожим на заседание женского военного совета.
Гусь развалился в проходе, всем видом показывая, что если начнётся драка, он морально за нас, но физически лучше полежит.
— Итак, — сказала Тамара Сергеевна, принимая из моих рук чай. — Я пришла не только с холодцом.
— Кто бы сомневался, — пробормотала я.
Она кинула на меня быстрый взгляд.
— Не умничайте. У вас пока ещё лицо человека, который в любой момент может начать звонить бывшему с вопросом «почему».
— Я не буду ему звонить.
— Конечно нет. С вами Нина. Тут даже если захотите, вас обездвижат и спрячут телефон.
— Спасибо за доверие, — сказала Нина.
— Это не доверие, это знание человеческой женской слабости.
Тамара Сергеевна отпила чай, поставила чашку и сообщила:
— Сегодня днём я видела Нелли.
В кухне стало тихо. Даже Егор поднял голову.
— И? — спросила я, не понимая, зачем мне вообще это знать.
— И она выглядит отвратительно.
Я моргнула.
— Простите?
— Токсикоз у неё. Или совесть. Но я ставлю на токсикоз, совесть для неё слишком роскошная опция.
Нина поперхнулась чаем.
— Господи, как я люблю пожилых женщин.
— Я не пожилая. Я просто достаточно долго прожила, чтобы говорить правду без упаковки.
Она снова посмотрела на меня.
— Так вот. Видела я её у женской консультации. И если вам вдруг от этого станет легче — счастливой женщины я там не заметила.
Мне не стало легче. И это было странно. Потому что часть меня, наверное, должна была злорадствовать. Желать, чтобы их великое воссоединение рухнуло прямо в очереди на анализы. Но вместо этого я почувствовала только усталость.
— Мне всё равно, — сказала я.
Тамара Сергеевна хмыкнула.
— Неправда. Но уже лучше.
— А почему вы вообще мне это рассказываете?
Она пожала плечом.
— Потому что вчера ваш… этот… — она поморщилась, словно подбирала приличное слово и проигрывала, — человек испортил мне вечер. Я не люблю, когда на хороших юбилеях мужчины ведут себя как лишайники.
— Лишайники? — заинтересовался Егор.
— Да. Прилипают, портят вид и трудно выводятся.
Нина хлопнула ладонью по столу.
— Я запишу. Нет, я вышью это на подушке.
Я не выдержала и улыбнулась. По-настоящему, не через силу. И вдруг заметила, что Тамара Сергеевна смотрит на меня чуть мягче, чем обычно. Не как женщина на недоразумение с красивыми глазами. А как… старшая на младшую. Непривычно. И почему-то очень трогательно.
— Значит так, — продолжила она. — Первое. Никаких унизительных разговоров. Ни при встрече, ни по телефону. Если приползёт — не открывайте. Если напишет — не отвечайте. Если будет говорить, что всё сложно, плюньте мысленно. Мужчинам всегда «сложно», когда им хочется остаться хорошими и при этом сделать гадость.
— А если не мысленно? — уточнила Нина.
— Зимой на морозе неудобно. Простудитесь.
— Золотая вы женщина.
— Знаю.
Она повернулась ко мне.
— Второе. Срочно меняйте что-то в квартире.
— Что именно?
— Да что угодно. Шторы. Постельное бельё. Переставьте кресло. Повесьте другую картину. Выкиньте ту чёрную свечу из ванной, от неё у меня ещё вчера настроение испортилось.
Я нахмурилась.
— А свеча-то вам чем не угодила?
— Похоронная.
— Это был ароматический минимализм.
— Это была могила с фитилём.
Вика тихо фыркнула.
— А это, кстати, хорошая идея, — заметила она. — Можно переставить мебель. И купить новый плед в гостиную.
— Вот, — сказала Тамара Сергеевна, ткнув в неё пальцем. — У ребёнка есть мысль. Пользуйтесь.
— Ребёнок, — сухо напомнила Вика, — обычно не любит, когда его так называют.
— Тогда не ведите себя как взрослая, у которой уже два развода за плечами.
Дочь открыла рот. Закрыла. Потом посмотрела на меня с выражением человека, впервые в жизни почувствовавшего уважение к опасному хищнику.
— Мам, — сказала она тихо. — Я начинаю понимать, почему
