И вдруг ясно увидела всю нелепость своей прежней влюблённости. Вот эта щётка. Этот мужчина. Эти рубашки, сообщения, «котёнок, я задержусь», «целую», «скучаю». Столько места в моей голове занимал человек, который в итоге повёл себя как подлая школьная сноска в чужой биографии.
— Можно я? — спросила Вика.
Я протянула ей щётку. Дочь открыла мусорное ведро и с таким выражением лица бросила её туда, словно отправляла на дно морское проклятие.
Нина даже зааплодировала.
— Символично. Красиво. С достоинством.
— Можно ещё бритву? — спросила Вика.
— Нельзя, — ответила я. — А то я войду во вкус и начну громить мебель.
— Иногда это тоже путь.
Мы вернулись в спальню, где на кресле лежало вчерашнее платье, а в шкафу — несколько его вещей, которые он держал у меня «на всякий случай». Вот уж действительно. На всякий.
Я открыла дверцу.
Белая рубашка.
Тёмно-синий пуловер.
Футболка.
Домашние штаны.
Запасные носки.
Так мало. И так много.
— Как странно, — сказала я. — Человек вроде почти жил в твоей жизни, а вещей у него на одну спортивную сумку. Может, в этом и был знак?
— Нет, — отрезала Нина. — Знаком было то, что он трус и слизень, а не компактный.
Я начала складывать одежду в пакет. Медленно. Ровно. Почти нежно. Так иногда женщины хоронят не вещи — собственные надежды, которые слишком долго стирали, гладили и ждали к ужину.
— Мам, — сказала Вика сзади. — Ты опять сейчас красивая, когда злишься.
— Это плохой симптом?
— Это дорогой симптом.
Я усмехнулась.
— Спасибо, дочь. Твой язык однажды обеспечит тебе либо карьеру, либо алименты.
— Я надеюсь на карьеру. Алименты — слишком завязано на мужчин.
Сложив всё в пакет, я выпрямилась. И в этот момент телефон снова ожил. Не мой. Викин.
Она посмотрела на экран и скривилась так, будто увидела санитарную катастрофу.
— Ну только не это.
— Что? — спросила я.
— Он написал мне.
Воздух в комнате мгновенно стал гуще.
— Что? — повторила я.
Вика протянула телефон. Сообщение было коротким:
«Вик, я понимаю, что ты злишься. Но я не хотел, чтобы всё так получилось. Береги маму, пожалуйста».
Я перечитала один раз. Второй. Потом очень медленно выдохнула. Вот теперь мне по-настоящему захотелось убивать.
— Нет, — сказала я тихо. — Нет-нет-нет. Это уже даже не трусость. Это какой-то новый уровень человеческой гнили.
— Я ему не ответила, — быстро сказала Вика.
— И не надо. Боже, да кто вообще пишет такое ребёнку? «Береги маму»⁈ А он кто — скорая помощь? Похоронная процессия? Причина и одновременно сочувствующий наблюдатель?
Нина сжала губы.
— Дай сюда.
Она взяла телефон, что-то быстро напечатала и вернула Вике.
— Что ты написала?
— Ничего страшного. Всего лишь: «О своей совести побеспокойтесь сами». С точкой.
Я несколько секунд смотрела на неё. Потом рассмеялась. Громко. С облегчением, от которого даже в груди что-то отпустило.
— Ниночка, — сказала я, — если я когда-нибудь решу убить человека, ты будешь моим пиарщиком.
— Я буду твоим алиби.
— А я вашим свидетелем, — спокойно сказала Вика.
И мы все трое вдруг захохотали так, что из детской прибежал Егор и с порога спросил:
— А что случилось?
— Ничего, зайчик, — ответила я сквозь смех. — Просто женщины в нашей семье снова выжили.
Глава 3
Глава 3
Глава 3
К обеду я поняла, что Нина была права. Сидеть дома — гиблое дело. В квартире всё напоминало о нём не слишком сильно, но достаточно, чтобы раздражать: кружка, из которой он пил кофе, дурацкий соус с трюфелем, который покупал только он, забытая зарядка в розетке у дивана, даже запах — не его одеколона уже, а самого факта, что здесь когда-то ждали мужчину.
А я вдруг не хотела быть женщиной, которая ходит по собственному дому как по музею предательства. Хотелось движения. Воздуха. Людей. Города, который, к счастью, не знал и не интересовался, кто именно в какой кухне вчера сломал мне жизнь. Именно поэтому после обеда мы с детьми и Гусем поехали в парк.
Точнее, мы с Егором поехали в парк, Вику пообещали потом высадить у торгового центра, потому что «мне нужно срочно увидеться с Лизой, иначе я сдохну от внутреннего драматизма», а Нина самоназначилась сопровождением, потому что, по её словам, «в состоянии брошенной именинницы нельзя доверять человеку даже покупку сырка, не то что прогулку по городу».
На улице стоял тот самый красивый мороз, который прекрасен ровно до тех пор, пока ты не начинаешь в нём жить. Снег хрустел под ногами, небо было прозрачным, светлым, как стекло, и от всего вокруг веяло зимней нарядностью — будто мир переоделся в белое и решил, что этого достаточно для чистой репутации.
Гусь в восторге нёсся впереди, вздымая сугробы, как оранжевый бульдозер на гормонах.
— Смотри, — сказала Нина, поправляя шапку. — Вот в ком нет ни капли мужской подлости. Только шерсть и энтузиазм.
— Не сглазь. Вдруг он тоже тайно встречается с соседской таксой.
— Тогда хотя бы не в мой юбилей.
Вика фыркнула.
— Мам, если ты ещё недели две будешь так шутить, я начну тобой гордиться.
— А ты пока чем занимаешься?
— Пока просто наблюдаю деградацию романтических ожиданий взрослой женщины.
— Дочь, — с нежностью сказала я, — однажды тебе кто-нибудь так понравится, что ты тоже начнёшь вести себя как дура.
— Я надеюсь, нет.
— И зря. Это важный опыт. Главное — потом вовремя перестать.
Она хотела что-то ответить, но именно в этот момент Егор с криком:
— Мама, смотри, он нашёл палку размером с меч! — помчался ко мне по снегу.
Палка действительно была внушительная. Скорее дубина для семейных разбирательств, чем ветка.
— Отлично, — сказала Нина. — Всё складывается.
— Не начинай, — вздохнула я.
— А что? Мальчик вооружён, мать мотивирована.
— И у собаки есть сообщник, — подхватила Вика.
Егор остановился рядом, сияя так, будто только что лично победил зиму.
— Можно я её домой возьму?
— Нет.
— Почему?
— Потому что в нашем доме и так живёт достаточно мужчин с деревянным внутренним содержанием.
Нина согнулась пополам от смеха. Егор не понял, но решил, что это, видимо, взрослая шутка и тоже засмеялся за компанию.
В
