не пила. Вот это, кстати, всегда обиднее всего. Когда жизнь бьёт тебя с размаху по голове, а мутит почему-то так, будто виновата ты сама и твои четыре бокала игристого.
Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему сплю поперёк кровати, в платье, без одной серьги и с ощущением, что меня всю ночь пинали изнутри.
Потом вспомнила.
Юбилей.
Гости.
Кухня.
«Я возвращаюсь к Нелли».
«Она беременна».
И это мерзкое, вежливое: «С днём рождения».
— Господи, — пробормотала я в подушку. — Да чтоб у тебя ремень в каждой петле застревал.
Сказала и даже не полегчало.
За окном серело зимнее утро. Небо было цвета старой простыни в провинциальной больнице, деревья стояли чёрные, неподвижные, как свидетели преступления, а снег, выпавший ночью, казался слишком белым для мира, в котором мужчины приходят на твой юбилей с известием о чужой беременности.
Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В сорок лет узнаёшь о себе много нового. Например, что сердце, оказывается, не разбивается красиво. Без звона. Без метафор. Оно просто начинает жить как-то не так. Тяжелее. Резче. Будто ему стало тесно в груди рядом с тем, что теперь поселилось там вместо любви: унижение, злость, пустота и желание кое-кого аккуратно прикопать за гаражами.
В дверь поскреблись. Потом ещё раз. Потом тихонько, но очень настойчиво хрюкнули.
Гусь.
— Заходи, предатель, — сказала я.
Дверь, конечно, не открылась, потому что собака, даже очень харизматичная, всё же не человек. Но спустя три секунды снаружи раздался возмущённый голос Егора:
— Мам, он опять тебя караулит! Можно я его впущу?
— Если он не притащил мне обратно вчерашний вечер, то можно.
Егор вошёл первым, с той серьёзной мордочкой, которая бывает у мальчиков, когда они хотят казаться мужчинами, но на самом деле ещё дети. Следом ввалился Гусь — огромный, рыжий, тёплый, с лицом вечной готовности к преступлению и любви.
Пёс запрыгнул передними лапами на кровать и ткнулся носом мне в щёку.
— Спасибо, — сказала я глухо. — Вот от тебя хоть никакой беременности в подарок.
Егор нахмурился.
— Мам, ну не начинай с утра.
Я приподнялась на локте и посмотрела на сына.
Семь лет. Мой нежный, шумный, добрый ребёнок с волосами, которые вечно торчали как у одуванчика, и глазами, в которых мир пока ещё был устроен проще, чем есть на самом деле.
— А я уже начала? — спросила я.
— Ты просто странная.
— Это у нас семейное.
Он немного потоптался у кровати, потом выдал:
— Ты плакала ночью?
Я помолчала. Вот так и бьют в самое сердце — не предатели, не бывшие, а маленький мальчик в пижаме с динозаврами.
— Немного, — честно ответила я.
Он кивнул так серьёзно, будто принимал важную информацию по делу государственной важности.
— Из-за него?
— Угу.
— Он дурак.
Я невольно фыркнула.
— Как лаконично ты формулируешь мужскую суть.
Егор подумал и добавил:
— И ещё гад.
— А вот это уже зрелый анализ. Но не говори так про отца.
Он забрался ко мне на кровать, устроился рядом, а Гусь немедленно втиснулся между нами, потому что в его рыжей голове любое человеческое соприкосновение автоматически означало, что и ему срочно нужно участвовать.
Некоторое время мы лежали молча.
— Мам? — снова подал голос Егор.
— Мм?
— А ты теперь одна?
Слово было простое, детское. Но в груди от него что-то сжалось. Одна. Какое скверное слово. Оно сразу пахнет не свободой, не тишиной и даже не новым началом. Оно пахнет пустым стулом, молчащим телефоном и тем, что вечером никто не спросит: «Ты что такая замученная?» — хотя, может, лучше бы и не спрашивал.
— Нет, — ответила я, глядя на сына. — Я с вами.
Он подумал, потом кивнул.
— Тогда нормально.
Вот так дети иногда спасают взрослых — двумя словами и отсутствием сложной философии. Если ты с нами, значит, не одна. Точка. Без анализов. Без психотерапии. Без необходимости немедленно собрать себя из осколков.
— Завтракали? — спросила я.
— Вика сказала, что если я сам себе не сделаю бутерброд, то умру от естественного отбора.
— Какая заботливая сестра.
— А ещё она сказала, что у неё болит лицо.
— Лицо?
— Ну да. От того, что она всё время им удивляется людям.
Я закрыла глаза. Вика. Конечно. Если трагедия случилась в доме, дочь первым делом переведёт её в сарказм. Это её персональный бронежилет.
— Иди пока на кухню, — сказала я Егору. — Я встану через пять минут.
— Через настоящие?
— Через настоящие.
— А не через мамины?
— Через очень мужественные, героические, настоящие.
Он сполз с кровати и потащил за собой Гуся. Пёс уходить не хотел. Пришлось пригрозить, что если он не даст женщине оплакать её личную жизнь хотя бы в ванной, то я не куплю ему диетический корм. Это сработало.
Я села на кровати и стянула с себя платье. Синее. Красивое. Дорогое. Платье женщины, которую вчера бросили между жюльеном и тортом. Я посмотрела на него с такой ненавистью, будто оно тоже было в сговоре. Потом всё же аккуратно повесила на спинку кресла. Нечего. Не хватало ещё, чтобы из-за одного козла страдали хорошие вещи.
В ванной я долго стояла под горячей водой. Она бежала по плечам, по спине, по груди — и казалось, что если простоять так достаточно долго, то всё лишнее смоется: слова, взгляд Артёма, Нелли в светлом костюме, мамино «она ненадолго», тишина после хлопка двери.
Но нет. Боль не грязь. Её не смоешь. Её можно только пережить.
Стиснув зубы.
Иногда красиво.
Иногда нет.
Когда я спустилась на кухню, там уже была вся моя маленькая посткатастрофическая семья. Егор ел бутерброд так, будто участвовал в соревнованиях по скоростному уничтожению хлеба. Гусь сидел рядом и делал вид, что не просит. А Вика, в свитере до середины бедра и с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в телефон с лицом человека, которому интернет надо срочно перекрыть за высокомерие.
При виде меня она подняла глаза. Взгляд у неё был цепкий. Взрослый. Слишком взрослый для четырнадцати лет.
— Ну? — спросила дочь.
— Что — ну?
— Ты как?
— Очаровательна и внутренне мертва.
— Нормально, — кивнула она. — Значит, выживешь.
Я подошла к кофемашине и с тоской посмотрела на кнопки. Иногда кажется, что
