буднично. Слишком просто. Как будто он сказал, что забыл в машине телефон.
— Что?
— Мы решили попробовать снова, — выговорил он. — И… это не только из-за нас.
Я уже знала, что будет дальше. Но всё равно не была готова. Никогда не бывает той подготовки, которая спасает от унижения.
— Она беременна, — сказал он.
И в ту же секунду в гостиной кто-то громко рассмеялся. Гусь залаял. Вика что-то ответила Нине. Зазвенели бокалы. Мир не рухнул. Просто меня из него вынули. Аккуратно. Без наркоза.
Я стояла и смотрела на мужчину, ради которого последние два года заново училась верить, ждать, скучать, радоваться сообщению ночью, покупать красивое бельё без повода и думать, что у меня ещё всё может быть не «в принципе», а по-настоящему.
А он стоял напротив с лицом усталого благородного подонка и сообщал мне, что пока я выбирала платье на свой юбилей, в моей жизни уже кончился один из главных смыслов.
— То есть ты, — произнесла я очень тихо, — решил сообщить мне в день рождения, что уходишь к бывшей жене, потому что она беременна?
— Я не хотел врать.
Я даже засмеялась. Не потому что смешно. Потому что иногда смех — это единственное, что не даёт тебе вцепиться человеку в лицо.
— Какое благородство, — сказала я. — А до этого ты, видимо, просто проводил исследование.
Он поморщился.
— Не надо.
— Что — не надо? — спросила я. — Не надо делать вид, что ты пришёл сюда как честный человек? Ты пришёл сюда на мой юбилей, с цветами, с опозданием и с новостью, после которой я должна, по-твоему, что? Понять? Простить? Восхититься твоей порядочностью?
— Алина, не устраивай истерику.
Я замолчала. Вот тут — по-настоящему. Потому что есть слова, после которых внутри не закипает. После них леденеет.
Я подошла к столешнице, медленно поставила на неё ладонь, чтобы не качнуться. Потом повернулась к нему. И очень спокойно сказала:
— Пошёл вон.
Он растерянно моргнул.
— Что?
— Я сказала: пошёл вон из моего дома. Из моего дня рождения. Из моей жизни. И сделай это быстро, пока я ещё помню, что мне сорок, а не сто.
Он шагнул ко мне.
— Ты сейчас на эмоциях…
— Да? — переспросила я. — А на чём, по-твоему, должна быть женщина, которой на юбилей подарили беременную бывшую жену своего мужика?
Он открыл рот. И именно в этот момент дверь на кухню чуть приоткрылась, и в щель просунулась голова Тамары Сергеевны.
— Я извиняюсь, — сказала она ледяным тоном, — но у вас тут либо трагедия, либо курица горит.
Я, не отрывая взгляда от Артёма, ответила:
— И то, и другое.
Тамара Сергеевна посмотрела на него поверх своих очков. Смерила так, что даже мне стало неприятно. И коротко сказала:
— Мерзавец.
После чего исчезла обратно. Удивительно, но именно это чуть не добило меня окончательно.
Не признание.
Не беременность Нелли.
Не сам факт ухода.
А то, что даже Тамара Сергеевна — женщина, способная испортить вкус пломбира взглядом, оказалась на моей стороне. Настолько всё было очевидно. Настолько он был жалок.
Я открыла дверь на кухню пошире.
— Уходи, — повторила я. — Сейчас.
Он ещё секунду смотрел на меня. Видимо, ждал, что я заплачу.
Что задам какой-то унизительный вопрос.
Почему.
Когда.
Ты её любишь?
А меня?
А если бы не ребёнок?
Не дождётся. У меня был юбилей. Я слишком дорого заплатила за это платье и за эти сорок лет, чтобы унижаться перед человеком, который пришёл сломать мне хребет и остаться при этом приличным.
Он вышел в коридор. Я — за ним. Гости замолчали почти мгновенно. Даже Егор остановился. Даже Гусь, кажется, понял, что сейчас происходит нечто важное и скверное.
Артём взял пальто. Нелли сидела за столом бледная, как бумага. И мне бы, наверное, следовало ненавидеть сейчас прежде всего её. Но нет. Женщина, которая беременна и хочет вернуть отца своему ребёнку, это одно. Мужчина, который приходит сообщить об этом в мой день рождения, совсем другое.
Я смотрела только на него.
— С днём рождения, — сказал он вдруг.
И вот тут я поняла, что если он не уйдёт в ближайшие три секунды, я швырну в него торт.
Весь.
С розочками.
С подставкой.
С праздничными свечами прямо в лоб.
— Вон, — повторила я.
Он ушёл. Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, будто у всех разом закончился воздух. Я стояла посреди прихожей и чувствовала только одно: пустоту.
Не боль даже.
Боль придёт потом.
Ночью.
Утром.
Через неделю, когда обнаружишь у него в шкафу забытую рубашку.
Через месяц, когда рука сама потянется отправить что-то смешное, а отправлять уже некому.
Через полгода, когда кто-то случайно спросит: «А вы всё ещё вместе?»
Нет. Боль — это долго. А сначала всегда пусто.
Я, наверное, простояла так несколько секунд, а потом Гусь подошёл, сел рядом и положил тяжёлую голову мне на бедро. Большой, тёплый, верный. В отличие от некоторых гостей сегодняшнего вечера.
Я опустила руку ему на голову. Сделала вдох. Потом ещё один. Потом обернулась к столу, к притихшим людям, к детям, которые смотрели на меня так, будто от моего следующего слова зависит, рухнет сейчас мир совсем или всё-таки устоит. И сказала:
— Так. Значит, слушаем все сюда. Во-первых, никто не портит мне юбилей окончательно — я слишком много готовила. Во-вторых, торт мы всё равно режем. В-третьих, если кто-нибудь сегодня скажет фразу «всё к лучшему», я лично засуну ему в рот тарталетку и не факт, что одну.
Нина всхлипнула и засмеялась одновременно. Мама закрыла лицо рукой. Тётя Лида пробормотала:
— Вот это характер…
А Вика вдруг подошла ко мне и молча обняла. Крепко. Так крепко, как не обнимала уже очень давно. С другой стороны в меня уткнулся Егор. Гусь попробовал встроиться третьим и чуть не сдвинул банкетку.
И я вдруг поняла, что не развалюсь. Не сегодня. Потом — может быть. Но не сегодня. Сегодня у меня юбилей. И если уж жизнь решила подарить мне вместо счастья правду, то я хотя бы приму её красиво. С прямой спиной. С помадой. И с тортом, который всё равно будет съеден.
Глава 1
Глава 1
Глава 1
Утро после юбилея было похоже на похмелье, хотя я почти
