а не за бытовую технику»
Три точки появились почти сразу. Исчезли. Потом опять появились. Потом снова исчезли. Я смотрела на экран так, будто от скорости его ответа зависело, останется ли моя жизнь стоять на месте или сейчас с визгом полетит под откос.
Наконец пришло:
«Я приеду к семи. Нужно лично»
Я перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. И в груди появилось это мерзкое ощущение — словно под рёбра кто-то медленно вставил тонкую холодную спицу.
Что-то было не так. Очень не так. Артём не писал таким тоном, если речь шла о чём-то хорошем. Для хороших вещей у него были смайлики, голосовые, шуточки, мемы, иногда даже цветы. А для плохих, видимо, вот это:
«Нужно лично».
Отлично. Что ж. Лично так лично. Я убрала телефон на подоконник и вдруг с яростью поняла, что если сейчас начну об этом думать, то просто сяду на пол рядом с этой чёртовой духовкой и буду смотреть в одну точку до пенсии.
Поэтому я выбрала старую, проверенную женскую тактику. Сначала — не рухнуть. Потом — всё остальное.
К пяти вечера я была:
уложена,
накрашена,
втиснута в тёмно-синее платье, которое делало из меня женщину, у которой всё если не хорошо, то как минимум дорого,
и уже настолько вымотана, что могла бы заснуть стоя, прислонившись к праздничной нарезке.
Но выглядела я великолепно. Это, пожалуй, одно из самых горьких женских умений — в дни, когда внутри всё вот-вот треснет, снаружи быть особенно красивой.
Первыми пришли мама с букетом и чувством выполненного стратегического плана. Потом Нина с мужем. Потом тётя Лида, которая обняла меня так, словно прощалась навсегда. Потом какие-то дальние знакомые, которых, видимо, тоже всосало маминым гостеприимством. Потом действительно явилась Тамара Сергеевна — в костюме цвета упрёка и с лицом женщины, которую жизнь недостаточно любила, поэтому теперь она сама решила никого не любить.
Она оглядела меня с головы до ног и сказала:
— Ну что ж. Для сорока очень даже.
— Спасибо, — ответила я. — Для вашего характера — тоже.
Мама шикнула. Я улыбнулась. К сорока годам начинаешь понимать, что если не кусать в ответ, тебя будут есть живьём с гарниром.
Нелли пришла в половине восьмого. Красивая, спокойная, в светлом брючном костюме и с коробкой, перевязанной серебристой лентой.
Я ненавидела её не за что-то конкретное. Просто некоторые женщины самим фактом своей безупречности действуют на нервы.
— С днём рождения, Алина, — сказала она очень вежливо.
— Спасибо, Нелли.
— Я ненадолго.
— Мама меня уже морально подготовила.
Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни напряжения. Ничего. Как будто это для меня было странное совпадение, а для неё — просто вечер вторника. От этого мне стало ещё хуже.
Артём к тому времени всё не приехал. Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на дверь. Потом злилась на себя за это. Потом снова смотрела.
Гости ели, смеялись, переговаривались, кто-то уже просил включить музыку, Егор носился с псом по коридору, Вика снисходительно принимала комплименты по поводу своего платья так, будто делала всем одолжение.
А я ждала.
И чем дольше ждала, тем яснее понимала: если человек заставляет тебя волноваться в день рождения, особенно в юбилей, это уже не любовь. Это диверсия.
Он приехал, когда на часах было без десяти девять. С букетом. Слишком дорогим, слишком красивым, слишком поздним. И с лицом человека, который не просто опоздал, а шёл сюда через собственную трусость.
Я сразу это увидела. Женщина в сорок вообще многое видит сразу. Просто до этого возраста слишком часто прощает себе нежелание признавать очевидное.
Он вошёл, поцеловал меня в щёку, протянул цветы.
— С днём рождения.
— Спасибо, — ответила я.
Наши глаза встретились. И мне стало по-настоящему страшно. Потому что у человека, который любит тебя, не бывает такого взгляда на твоём празднике. Так не смотрят мужчины, которые собираются вручить серьги. Так смотрят люди, у которых в кармане лежит чужая правда, и они не знают, как засунуть её тебе под рёбра помягче.
— Ты опоздал, — сказала я.
— Знаю.
— Пробки?
— Нет.
И всё. Ни объяснений. Ни попытки перевести в шутку. Ни объятия подольше. Только этот короткий ответ, похожий на треск льда под ногой.
Я почувствовала, как внутри всё медленно собирается в один тугой узел. Но вокруг были люди. Мои гости. Мои дети. Мой чёртов юбилей, который я не отдам ему целиком.
Я взяла бокал, поднялась со своего места и, улыбнувшись так красиво, что сама бы себе поверила, сказала:
— Ну что, раз уж все собрались… давайте выпьем за то, что жизнь после сорока, как нас уверяют, только начинается.
— И очень хотелось бы, чтобы она хотя бы предупредила, в каком именно месте, — вставила Нина.
Гости засмеялись. Напряжение чуть отпустило. Я тоже улыбнулась. И только Артём не улыбнулся. Он смотрел на меня так, словно я уже стояла на краю, а он собирался сейчас не удержать — толкнуть.
Когда первый тост закончился, когда все снова заговорили, потянулись к тарелкам, зашуршали салфетками и зазвенели приборами, я наклонилась к нему и тихо сказала:
— Пойдём на кухню.
Он кивнул.
Мы вышли из-за стола почти одновременно, и почему-то именно в эту секунду я очень ясно поняла одну вещь: из кухни я выйду уже другим человеком.
Не лучше.
Не хуже.
Просто — другим.
На кухне пахло мясом, розами и чем-то ещё. Чем-то очень нехорошим. Я прикрыла дверь не до конца, чтобы не устраивать сцену с закрыванием. Всё ещё соблюдала приличия. Какая трогательная преданность этикету на пороге личной катастрофы. Повернулась к нему.
— Говори.
Он провёл рукой по лицу. Молча. Потом вдохнул. Потом ещё раз. И сказал:
— Алина, я не хотел делать это сегодня.
— Тогда зачем делаешь?
Он посмотрел на стол, на вазу, на нож, на салфетки — куда угодно, только не на меня.
— Потому что тянуть дальше уже нельзя.
Вот после этих слов у меня внутри всё оборвалось окончательно.
Даже странно, как тихо это происходит.
Без грома.
Без музыки.
Без вспышек.
Просто в какой-то момент ты точно знаешь: сейчас тебе сделают очень больно.
— Я тебя слушаю, — сказала я.
И он наконец посмотрел мне в глаза.
Лучше бы не смотрел.
— Я возвращаюсь к Нелли.
На секунду я даже не поняла смысл слов. Они прозвучали слишком
