обернулась. Медленно. И увидела Артёма. Он стоял у ограждения катка. Один. Без Нелли. В тёмной куртке, с руками в карманах, с лицом человека, который пришёл либо за прощением, либо за новым раундом разрушений.
Заметил нас почти сразу. И пошёл в нашу сторону.
— Нет, — сказала Нина.
— Что — нет?
— Нет — это мой ответ всей этой мужской драматургии. Он совсем охренел? Преследовать женщину через сутки после того, как насрал ей в центр юбилея?
Артём приближался. Каждый его шаг вызывал во мне новую волну чего-то тяжёлого, злого, напряжённого. Не любви. Уже нет. Но той страшной, почти физической памяти о человеке, который ещё вчера мог подойти ко мне так близко, как никто.
— Мам, — тихо сказала Вика. — Если хочешь, мы уйдём.
Я посмотрела на детей. На сына, который ещё не видел его и смеялся с горки. На дочь, у которой подбородок уже застыл в боевом положении. И поняла одну простую вещь. Он пришёл не ко мне одной. Он пришёл снова в пространство, где есть мои дети. Будто имеет право. Будто ему всё ещё можно. Во мне что-то очень нехорошо и очень ясно встало на место.
— Нет, — сказала я. — Уйдёт он.
И шагнула ему навстречу.
Глава 4
Глава 4
Глава 4
Есть особый вид мужской наглости — тихий. Не тот, который орёт, машет руками и хлопает дверями. А тот, что приходит с виноватым лицом и внутренней уверенностью, будто женщина обязана хотя бы выслушать. Потому что он, видите ли, тоже страдает. Вот именно с таким лицом Артём и шёл ко мне по заснеженной аллее.
Красивый.
Собранный.
Немного бледный.
Немного усталый.
И до отвращения чужой.
Я остановилась в нескольких шагах. Мороз щипал щёки. Снег тихо скрипел под ногами людей, которые понятия не имели, что тут, между кофейным киоском и прокатом коньков, разворачивается маленькая женская Голгофа.
— Зачем ты пришёл? — спросила я.
Без приветствия.
Без «как дела».
Без попытки быть вежливой.
Артём посмотрел на меня так, будто надеялся увидеть кого-то прежнего. Ту, что ещё вчера могла смягчиться от интонации, дотронуться до рукава, выслушать, понять.
Не дождётся.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Я коротко усмехнулась.
— У тебя удивительно узкий словарный запас для человека, который разрушает чужую жизнь.
Он чуть прикрыл глаза. Похоже, надеялся на более мягкий приём. А может, и нет. Может, просто был из тех мужчин, которые даже в момент собственного свинства внутренне обижаются, что женщина оказалась недостаточно удобной в реакции.
— Я не хотел, чтобы всё случилось так, — сказал он.
— Не хотел? — переспросила я. — А как ты хотел? На шариках прилететь? Под оркестр? Вынести мне торт, а из него — беременную бывшую жену?
Он дёрнул щекой.
— Алина…
— Нет, подожди. Мне правда интересно. Ты пришёл в мой день рождения. Сел за мой стол. Смотрел на наших детей. А потом сообщил, что уходишь. И теперь стоишь здесь с лицом человека, которому не дали культурно закончить презентацию. Так как именно ты хотел?
Он молчал. И в этом молчании было всё, что я уже знала о нём нового и страшного: он не пришёл просить прощения. Он пришёл уменьшить собственное чувство вины.
— Я должен был сказать лично, — выговорил он наконец.
— Почему?
— Потому что это уважение.
Я уставилась на него. Потом медленно покивала.
— Уважение. Конечно. Как я сразу не поняла. Ты просто очень меня уважаешь. Настолько, что решил устроить это в разгар моего юбилея. Чтобы уж наверняка запомнилось.
— Перестань.
— Это ты перестань говорить со мной так, будто мы оба жертвы обстоятельств.
Он сделал шаг ближе. Я — шаг назад. Автоматически. Телом. И это движение меня саму полоснуло по нервам. Потому что ещё вчера мне было хорошо, когда он подходил близко. А сегодня — хотелось пространства. Воздуха. Расстояния. Стены. Желательно кирпичной.
— Ты имеешь право злиться, — сказал он. — Но есть вещи, которые не зависят от нас.
И вот тут я поняла, что если не рассмеюсь, то укушу.
— Беременность Нелли не зависела от тебя? — уточнила я. — Потрясающе. То есть это, видимо, непорочное зачатие с твоим косвенным участием?
Он сжал губы.
— Не надо всё превращать в фарс.
— О, это не я превращаю. Это ты пришёл в парк объяснить мне, что ребёнок у бывшей жены — это стихийное бедствие, а ты просто оказался в эпицентре.
За его плечом я видела Нину. Она стояла, сложив руки на груди, и выражение лица у неё было такое, что если бы взглядом можно было ломать кости, Артёма бы уже собирали по частям. Рядом — Вика. Прямая. Тихая. Чужая. И я вдруг с такой силой ощутила, как важно закончить этот разговор не только ради себя, но и ради неё, что внутри всё стало жёстче. Собраннее. Чище.
Дочь должна была видеть не только боль женщины. Но и её хребет.
— Зачем ты здесь, Артём? — спросила я уже совсем спокойно. — Чего ты хочешь?
Он помедлил. Потом выдохнул:
— Я не хочу, чтобы вы с детьми думали, будто я… какой-то монстр.
Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Потому что даже у боли есть предел, после которого начинается чистое омерзение.
— Ты не монстр, — сказала я, открыв глаза. — Монстры — редкость. Ты гораздо хуже. Ты обычный слабый человек, который очень хочет остаться хорошим в собственной голове.
Он побледнел.
— Это неправда.
— Правда. Иначе ты бы сейчас стоял не тут. И не говорил бы о том, как выглядишь в глазах детей. Ты бы думал о том, каково детям.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент со стороны горки к нам подлетел Егор. Румяный. Сбившийся шарф на боку. Волосы мокрые от снега. Щёки горят. Он увидел Артёма — и резко затормозил. Маленькое лицо в одну секунду изменилось. С радостного на настороженное. Потом на обиженное. Потом — на закрытое. Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
— Егор, — сказал Артём и даже улыбнулся. — Привет.
Сын посмотрел на него снизу вверх. Потом на меня. И очень тихо спросил:
— Мам, это надолго?
Я клянусь, в этот момент я почти физически услышала, как что-то хрустнуло внутри Артёма. Потому что
