Егор немедленно присвоил себе пончик с розовой глазурью, Гусь уселся рядом в позе мученика, а Нина посмотрела на него и заявила:
— А этому волосатому свидетелю ничего не давать. У него и так лицо, как будто он всю ночь пил и судил мужчин.
— Он и судил, — сказала я. — Молча. Взглядом.
— Самые страшные судьи всегда молчат.
Я сделала глоток кофе. Он был крепкий, горький и хороший — как идеальная женская месть.
— В общем, — сказала я, — всё было ещё тупее, чем казалось вечером.
— Обычно так и бывает. Мужская подлость на свежую голову всегда выглядит ещё нелепее.
— Он приехал, посмотрел на меня, будто это я ему жизнь сломала, а потом выдал, что возвращается к Нелли, потому что она беременна.
Нина сжала челюсти.
— Вот с…а.
— Он не сука, — автоматически поправил Егор.
— Это фигура речи, котик.
— А почему тогда не кобель? Это же точнее.
Нина повернулась ко мне с уважением:
— У тебя ребёнок — гений судебной лингвистики.
— Я старалась.
— Мам, а что значит возвращается? — спросил Егор. — Он как будто в магазин уходил и вернулся?
На секунду повисла тишина. Иногда дети задают вопрос так, что взрослым хочется одновременно смеяться и кричать.
— Нет, солнце, — мягко сказала я. — Просто некоторые люди не понимают сразу, где у них дом, а где дурость.
— И что, он теперь не придёт?
— Нет, — ответила Вика раньше меня. — И это единственное его полезное решение за последнее время.
Сказано было жестко, но глаза у неё при этом стали чуть темнее. Я знала этот её взгляд. Так моя дочь выглядела, когда ей было больно, но она не хотела, чтобы это кто-то видел. Потому что четырнадцать — возраст, когда душа ещё детская, а гордость уже взрослая и очень злая.
— Вика, — позвала я тихо.
Она пожала плечом.
— Да всё нормально.
— Конечно, — фыркнула Нина. — У нас тут просто мужчина наплевал в центр семьи, но всё нормально. Просто обычный вторник.
— Среда, — машинально уточнила Вика.
— Тем более.
Я протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей. Она не отдёрнула. Это уже было почти признанием трагедии.
— Ты можешь говорить всё, что чувствуешь, — сказала я. — Даже если это мат.
— Это соблазнительное предложение, — мрачно ответила она. — Но я пока подумаю.
Егор доел пончик и спросил:
— А мы теперь его ненавидим или чуть-чуть?
— Мощно, но культурно, — сказала Нина.
— Я бы для начала вообще не спешила ни с чем, — ответила я. — Ненависть — это тоже привязанность. А я хочу, чтобы однажды он стал мне максимально безразличен.
Нина посмотрела на меня поверх стакана.
— Звучит сильно. Но сегодня можешь хотеть, чтобы у него шнурки в сырой луже развязались.
— Сегодня я хочу больше.
— Что именно?
Я задумалась. За окном медленно падал снег. Крупный, ленивый, белый, как в фильмах, где всё потом хорошо заканчивается. Только в жизни снег вообще ничего не обещает. Он просто ложится на крыши, машины, ветки — и делает вид, что мир чище, чем есть.
— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы он хоть раз в полной мере понял, что именно сделал.
— О, — кивнула Нина. — То есть ты хочешь не мести. Ты хочешь осознания.
— Да.
— Это страшнее.
— Я знаю.
Телефон Нины пиликнул. Она глянула на экран и скривилась.
— Муж пишет: «Как там Алина?» Я ответила: «Жива. Мужчины — нет». Пусть понервничает.
— Ты чудовище.
— Да. Но обаятельное.
Она полезла в пакет и достала ещё один пончик.
— Так, а теперь переходим к тактике. Первое: ты сегодня не сидишь дома и не нюхаешь рукав его рубашки, если она вдруг осталась.
— Нюхать рукав рубашки — это уже какой-то особый сорт позора.
— Не зарекайся. Я однажды после расставания ревела над его шампунем.
— И как?
— Пах дураком. Отпустило.
Я невольно фыркнула. Нина подняла палец:
— Вот. Уже лучше. Значит, план работает. Второе: ты не звонишь ему. Не пишешь. Не читаешь старые переписки. И не заходишь посмотреть, был ли он в сети.
— Я его заблокировала.
Нина присвистнула.
— Сильно.
— Я была на эмоциях.
— Иногда эмоции — единственный здравый человек в комнате.
Тут подала голос Вика:
— А можно я кое-что скажу?
— Нет, — ответила Нина. — Подросткам слово не давали, вы и так слишком влиятельны.
— Очень смешно. Я серьёзно.
Мы посмотрели на неё. Она убрала телефон в сторону, выпрямилась и сказала с ледяным спокойствием:
— Мне кажется, самое отвратительное даже не то, что он ушёл.
— А что? — спросила я.
— То, что он выбрал день, когда ты была особенно… открытая.
Слово она нашла не сразу. И попала точно.
Я молчала. Потому что это и было самым мерзким. Не сам уход. Не беременная бывшая. А момент.
Платье.
Гости.
Мои дети рядом.
Моя улыбка.
Мой праздник.
Будто ему было важно не просто уйти, а чтобы это запомнилось телом.
— Викуся, — сказала Нина, — у тебя душа старой разведенки в лучшем смысле этого слова.
— Спасибо. Наверное.
— Это комплимент.
Я поднялась. Внутри вдруг снова стало тесно. Не от слёз — от злости. Она поднималась медленно, как тёмная вода. Спокойная с виду. Холодная. Опасная.
— Я хочу выбросить его зубную щётку, — сказала я.
Нина тоже встала.
— Вот! Начинается терапия действием.
— И свитер.
— И свитер.
— И бритву.
— И пусть потом бреется об углы жизни!
— Мам, — осторожно сказал Егор. — А можно я не буду смотреть, как вы уничтожаете взрослые вещи? Мне потом страшно.
Я тут же выдохнула.
— Прости, зайчик. Конечно, не надо.
— Я просто пойду порисую, — сообщил он и, подумав, добавил: — Но если что, я за вас.
— Мужик, — уважительно сказала Нина.
Егор ушёл в комнату. Гусь потрусил за ним, как рыжий телохранитель. А мы с Ниной и Викой пошли в ванную. Там, на полке, среди моих баночек, кремов и нормальной человеческой косметики, действительно стояла его щётка. Чёрная. Лаконичная. Раздражающая одним фактом своего существования.
Я взяла её двумя пальцами. Посмотрела.
