парковки, — что абсолютно не так…
— Конечно, — хором сказали Нина и Вика.
— … то я всё равно не собираюсь через сутки после расставания строить глазки врачу своей собаки.
— Почему? — спросил Егор.
— Потому что так не делается.
— Кем?
Я открыла рот. Закрыла. И тут поняла, насколько смешно звучит это взрослое «так не делается», когда ты сама не знаешь, кем именно.
Брошенными женщинами?
Порядочными матерями?
Сорокалетними именинницами с трещиной в сердце?
— Просто не делается, — повторила я уже менее уверенно.
— Мам, — сказал Егор, — а вдруг это судьба?
В машине стало тихо. Потом Нина медленно повернулась назад.
— Кто вложил в ребёнка эту пошлость?
— Не я, — быстро сказала Вика. — Это бабушка любит мелодрамы.
— Отлично, — пробормотала я. — Значит, у нас ещё и романтическое заражение по материнской линии.
Но, Господи, какая-то крошечная, совершенно предательская часть меня уже перекатывала в голове это детское: «А вдруг это судьба?»
Нет. Разумеется, нет. Судьба не сидит в ветеринарной клинике с закатанными рукавами и не предлагает кофе за шарф. Это просто жизнь. Которая очень любит издевательски подбрасывать тебе симпатичного мужчину в тот момент, когда ты ещё не выкинула из ванной зубную щётку предыдущего.
И всё же…
Когда мы подъехали к дому, когда выгрузили детей, пакеты, собаку, чужую собаку и остатки моего эмоционального ресурса, я поймала себя на том, что вспоминаю не глаза Артёма в парке.
Не его голос. Не его объяснения. А голос Максима. Спокойный. Тёплый. Чуть насмешливый. И то, как он сказал:
— Тогда до встречи, Алина.
Я втащила домой поводок, пса, себя и тут же мысленно рявкнула на собственную голову:
— Даже не начинай.
Голова, конечно, не послушалась. Потому что некоторые вещи начинаются не с разрешения. А просто с того, что после долгой зимы внутри вдруг, очень тихо, под снегом, что-то шевелится.
Глава 8
Глава 8
Глава 8
Утро началось с того, что Гусь блеванул носком. Не целым, конечно. Если бы целым — это был бы почти фокус, а я бы, возможно, даже поаплодировала сквозь ненависть. Но нет. Это был влажный, серо-синий, очень узнаваемый фрагмент носка, и, судя по цвету, не моего.
Я стояла посреди кухни в халате, с кружкой кофе в руке, смотрела на этот подарок пищеварительной системы и думала только об одном: если жизнь решила превращать каждый мой день в психологический квест с элементами биологии, я хотя бы хочу хорошие призы на выходе.
— Это папин? — с интересом спросил Егор, присаживаясь на корточки рядом.
— Не думаю, — ответила я мрачно. — У папы твоего сейчас другие носки. Вероятно, более семейные.
— Фу, мам.
— Согласна.
Вика, как всегда, появилась в кухне не целиком, а сначала настроением. Вошла, как выстрелила. Волосы в пучке, на лице — выражение усталой аристократки, вынужденной делить пространство с людьми попроще, то есть со мной.
— Что случилось? — спросила она.
— Собака возвращает нам вещественные доказательства вчерашнего дня.
Вика посмотрела вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.
— Это хотя бы носок приличного мужчины?
— Пока не знаю. Но, учитывая наши последние тенденции, я бы не обольщалась.
Она хмыкнула и полезла в холодильник.
— Мне, кстати, Лиза написала.
— Это та, которая красится в цвет эмоциональной нестабильности?
— Это та, у которой, в отличие от тебя, есть такт.
— Очень спорное заявление.
— Она спрашивает, можно ли мне сегодня к ней после школы. Говорит, у них дома никого и можно спокойно обсуждать «крах веры в мужское население».
— Боже, как драматично. Разумеется, можно.
— Спасибо. И да, мам… только не обижайся.
— Уже заранее тревожно.
— Но тебе правда надо чем-то заняться.
Я уставилась на неё.
— Прости?
— Ну ты третий раз за утро стоишь и смотришь в одну точку, как вдова в историческом сериале. Даже Гусь как-то бодрее.
— Меня сравнили с собакой и вдовой одновременно. Какое богатое начало дня.
Вика захлопнула холодильник локтем и посмотрела на меня совершенно серьёзно.
— Мам, я не издеваюсь. Ну… почти. Но тебе правда нужно что-то, кроме сидения в собственной голове. Иначе ты там умрёшь.
На секунду стало тихо. Егор с умным видом увёл Гуся из кухни, видимо, почувствовав, что сейчас будет разговор не детского уровня. У него в этом смысле был талант — он ловил материнские паузы даже лучше, чем школьные перемены.
Я поставила кружку на стол.
— И что ты предлагаешь? Йогу? Гончарный круг? Вышивание «живи, смейся, люби»?
— Нет. Это всё похоже на тихое отчаяние. Я предлагаю тебе вспомнить, что ты не только мать и человек с высоким болевым порогом.
— А кто ещё?
Она пожала плечом.
— Красивая женщина. Умная. Смешная. Иногда даже слишком. Не делай такое лицо, я не умерла, просто говорю факт.
Я ничего не ответила. Потому что в такие моменты дети бьют в самое мягкое. Не специально. Просто у них нет тех обёрток, которыми взрослые обычно заворачивают правду, чтобы ею было не так больно.
— И кстати, — добавила Вика уже у двери, — если тот врач снова появится, не делай вид, что тебе всё равно.
Я моргнула.
— Какой врач?
— Господи, мам. Мы обе женщины. Просто я моложе и честнее.
И ушла. Я осталась на кухне одна, среди запаха кофе, собачьего преступления и внезапно очень громких собственных мыслей.
Максим. Конечно. Не потому что я думала о нём ночь напролёт — нет. Я всё-таки была не подросток с дневником и не героиня сериала, которую только что грамотно зацепили взглядом. Но… я думала. Пару раз. И ладно, больше пары. Просто не о том, о чём полагалось бы думать после знакомства с симпатичным мужчиной.
Я думала, как спокойно он держался.
Как не лез.
Как не изображал мгновенного понимания моей души.
Как не суетился.
После Артёма, который в последнее время всё делал либо с оглядкой, либо с задержкой, такая мужская собранность действовала почти как успокоительное.
И это меня бесило.
Потому что нельзя. Нельзя на второй день после сердечного раскола внутренне отмечать чьи-то руки. И голос. И глаза. И то, как он перехватил поводок, будто привык спасать дураков с любым количеством лап.
Я уже почти убедила себя, что всё это просто реакция организма на контраст,
