покамест нет. Я обязан доставить Глеба Маркеловича на дознание, дальше начальство разберется.
— Без доказательств под караулом не возят.
— Потому его везут не как осужденного. Руки свободны, оружие будет опечатано. Обращаться с ним станут по чину.
— Мой сын пятнадцать лет по гарнизонам да кордонам служил, всю молодость отдал службе энтой. Вернулся порядок в станице наводить, а вы его изменником объявляете?
— Я никого изменником не объявлял.
— А конвой зачем тогда привели? Десяток казаков против одного хорунжего?
— Чтобы приказ был исполнен как должно.
Тут Наталья увидела насеку и печать возле Степана Анисимовича. Лицо ее переменилось.
— Степан… — произнесла она тихо. — Вы же вместе служили. Скажите им! Или вам уже место Глеба приглянулось?
— Мне его место даром не нужно, Наталья Александровна. Но если Глеб Маркелович сейчас откажется подчиниться, к подозрению добавят настоящее обвинение: неповиновение войсковому начальству.
— Удобно говорить, когда атаманская печать уже в ваших руках.
Овсянников до этого держался, но тут шагнул к матери.
— Матушка, довольно. Степан Анисимович здесь ни при чем.
— Глебушка, я же…
— Довольно, — повторил он жестче.
Наталья замолчала, тяжело дыша. Глеб Маркелович добавил уже мягче:
— Шинель давайте. На улице мороз.
Она помогла ему надеть шинель, застегнула верхнюю пуговицу и разгладила воротник. Пальцы у нее дрожали, но больше Наталья не сказала ни слова.
Снаружи тем временем шум усилился.
— Не выдадим атамана без доказательств! — крикнул кто-то.
— Пущай сперва дело покажут!
Конвойные напряглись. Один уже вскинул винтовку, но Эпов резко приказал:
— Оружие опустить! Без моей команды не поднимать!
Овсянников натянул фуражку и сам вышел на крыльцо. На площади собралось человек тридцать. Молодые казаки стояли впереди, старики держались чуть поодаль. Некоторые пришли с оружием.
Глеб Маркелович встал на верхней ступени.
— Кто поднял шум?
Молчание.
Наконец Петр Минюхин выступил из толпы:
— Глеб Маркелович, скажите только слово. Мы не позволим, чтобы вот так без всяких доказательств…
— Разойтись! — гаркнул Овсянников. — Во всем разберутся, кому положено.
Казаки переглянулись.
— Но вас же оклеветали!
— Тогда дознание это установит. А если сейчас вздумаете бунтовать, сами дадите моим недоброжелателям настоящее обвинение вместо подозрений.
— Так разве можно своего атамана вот так вот…
— Можно и должно, если приказ получен по всей форме. Я этому приказу подчиняюсь и требую того же от каждого станичника.
Он обвел площадь взглядом.
— До особого распоряжения старший в станице — Степан Анисимович Кравцов. Его приказ исполнять как мой. Наряды, караулы, пикеты и разъезды не менять без его распоряжения. Кто попытается устроить свару, ответит по всей строгости.
Люди невольно выпрямились.
— Любо… — негромко отозвался кто-то.
— Любо атаману! — поддержали дальше.
Негромко, но искренне.
Овсянников сдержанно кивнул и вернулся в помещение. Толпа понемногу стала расходиться. Наталья Александровна ждала его у двери гостевого дома.
Перед тем как конвойные повели Глеба Маркеловича в отдельную комнату, он наклонился и поцеловал матери руку.
— Домой ступайте, матушка. Утром не приходите.
— Приду.
— Я вернусь.
Она коснулась ладонью его щеки.
— Только скорей, Глебушка. Больше мне ничего и не надо.
До рассвета я почти не спал.
Станица затихла. Возле гостевого дома горели два фонаря, по площади прохаживались козловские часовые. Лончаковские держались подальше, чтобы не спровоцировать стычку, а в окнах многих куреней до утра горел свет.
На рассвете у правления подали крытые служебные сани. По сторонам выстроились конвойные.
Эпов подъехал верхом. Овсянников вышел из гостевого дома, в шинели, папахе и башлыке. Оружие лежало в опечатанном ящике на вторых санях.
У дороги стояли Наталья Александровна, крестный, Огородник, я и еще несколько станичников.
Эпов передал Степану Анисимовичу заверенную копию распоряжения.
— О всяком чрезвычайном происшествии докладывать в Козловскую немедля.
— Понял, Петр Петрович.
Овсянников уже собирался садиться, но задержался возле крестного.
— Золотые транспорты, Степан Анисимович.
— Помню.
— Не гоните людей вслепую.
Они крепко пожали руки.
Глеб Маркелович сел в сани. Эпов махнул рукой, передние всадники тронулись.
Наталья Александровна осталась стоять посреди дороги. Даже когда сани скрылись за поворотом, она не шевельнулась.
Возле правления уже собирались казаки, ожидая распоряжений.
Степан Анисимович поднялся на крыльцо.
— До возвращения Глеба Маркеловича Лончаково живет по прежнему порядку.
Степан Анисимович сразу принялся отдавать распоряжения по службе. Потом велел отправить к Наталье Александровне двух казачек, чтобы побыли рядом.
После чего повернулся к Огороднику:
— Денис Иванович, прошу вас сегодня остаться в правлении. Помощь понадобится.
— Останусь, — кивнул тот.
В кабинете крестный сел за стол и принялся разбирать первоочередные дела. О троих китайских задержанных вспомнили только к полудню.
Они вторые сутки сидели в холодной, а контрабандный груз хранился под описью в запертом сарае.
Овсянников успел принять задержанных еще до ареста, но отправку в Козловскую отложили из-за метели и приискового транспорта.
Теперь к Степану Анисимовичу пришел Гордеев.
— Чего с манзами решать станем? Вторые сутки сидят, каши просят. Караул из-за них держать надо.
— Так кормить положено, Семен Афанасьевич.
— Кормим. Только казаки спрашивают, что с грузом будет. Некоторые говорят: раз контрабанду взяли на нашей стороне, товар можно промеж участников разъезда поделить, вроде дувана.
— Какой еще дуван? — возмутился Огородник. — Они что, хунхузский импань взяли?
— Вот и я о том же. Но спрашивают же, ждут решения.
Крестный велел привести китайцев и позвал Ли переводчиком.
Вскоре задержанные стояли перед столом крестного.
— Значит так. Самовольного дележа не будет. Груз задержан на нашей земле и внесен в опись. Оружие и товар завтра поедут в Козловское окружное правление вместе с задержанными. Там проведут дознание и передадут дело земской полиции либо таможенному начальству, сами решат куда.
Гордеев кивнул.
— До отправки кормить горячим, — распорядился крестный. — В холодной печь протопить. Караул не снимать.
— Сделаем, Степан Анисимович.
На следующий день пикет доложил о большом караване, подходившем к Лончаково со стороны тайги.
Сначала решили, что это гольды-промысловики. Но прибывшие оказались орочонами-тунгусами из глубины тайги.
Шли они несколькими родственными стойбищами: два десятка взрослых, с ними женщины, старики и дети. В караване насчитывалось больше восьмидесяти оленей. Одни тянули нарты, другие шли порожняком, связанные длинными поводами. На санях лежали тюки пушнины, свернутые шкуры, выделанный камус, сушеные панты и берестяные короба с мускусом.
Старший каравана назвался Ульгэ. По-русски говорил плохо, но объясниться мог. Орочоны шли к зимнему торгу, однако
