А третье запомнившееся событие произошло во второй приезд в Балаково — это опускание меня на верёвках в одну из пустот строящейся плотины. Дело в том, что плотина была пустотелой, в виде огромных камер, и в одной из них каким-то образом оказалась папка с бумагами. Не помню, какой глубины была камера — 20 или 30 метров, — но никто не соглашался быть опущенным в неё на верёвках. Не знаю почему, но я согласился. Вся операция заняла 10–15 минут, и за неё мне начислили премию, превысившую всю мою месячную зарплату — размером как и у каждого работавшего здесь студента, — в несколько раз.
Поскольку мы не дорожили здесь своей работой, то позволяли себе по очереди уезжать на день-другой в Саратов. Ездили не все, а только те, у кого была в том нужда. У меня нужда была, причём огромная: хотелось увидеть Елену, я скучал по ней. Ездил почти каждую неделю, несмотря на все дорожные мытарства. Единственным транспортом, удобным по времени, связывавшим Балаково и Саратов, был пароход-колёсник, ходивший в ночное время до Плёса и обратно. Кают было мало, но все места в них задолго до рейса раскупались, да и денег на каюту не хватало. На всех остальных местах — лавках в трюме, на которых, как правило развалившись спали дети, женщины и всякая пьянь, — многим пассажирам даже присесть не было возможности. Поэтому приходилось отсиживаться на палубной скамейке под открытым небом, а когда не хватало и этих скамеек, то сидел прямо на полу палубы, а холодина и сырость на реке, несмотря на лето, были ощутимыми. Но встречи с Еленой стоили всех этих неудобств.
Во мне с детства присутствует страсть к перемене мест, то есть к различным поездкам-путешествиям, поэтому свою студенческую независимость я использовал на всю катушку: и в летние, и в зимние каникулы обязательно уезжал в какой-нибудь город, в котором раньше не бывал.
Летом после первого курса, после соответствующей учебной практики и работы в стройотряде, я поехал в Ленинград. Город, как никакой другой, поразил меня своей архитектурной красотой и музеями, основные из которых я ухитрился посетить, в течение нескольких дней и даже успел побывать в Петергофе и Пушкине (Царское Село), где ещё не была восстановлена Янтарная комната Екатерининского дворца.
На территории Петропавловской крепости неожиданно встретил одного из своих однокурсников — не помню его имени, — он тоже путешествовал, но очень оригинально. У него был огромный коричневый чемодан с вещами, который он почему-то не рискнул оставить в камере хранения — то ли не подумал о такой возможности, то ли не успел его сдать, — когда, услышав на вокзале призыв экскурсовода, влез с ним в автобус, не рассчитывая, что из автобуса придётся выходить. Так он и мучился, таская свой чемодан по казематам Петропавловки.
А в летние каникулы после второго курса мы с Еленой впервые совершили совместную поездку. Я решил познакомить с ней свою мать, а заодно, по пути, показать Елене Москву, Ленинград и Сочи, где я ранее уже успел побывать.
В первый же день в Ленинграде, прямо на Невском проспекте, мы встретили Михаила Саблина, у которого родные сестра и тётя жили здесь, и он приехал к ним в гости. Михаил сразу преддожил нам ночлег у своей тёти Кати, которая оказалась очень приятной, доброй и гостеприимной женщиной.
За несколько дней мы посетили почти все знаменитые музеи, съездили в Петродворец. И даже успели подлечить мне зубы с помощью тёти Кати.
В Москве провели всего один день, посмотрели что успели и прямиком на поезде направились в Тбилиси. Тут Елена в первый и единственный раз окунулась в атмосферу Грузии. Мать в это время была в Коджори с детским садом, но тут же примчалась с продуктами и ящиком огромных персиков. Елена матери очень понравилась. На смотрины под каким-то предлогом прибежала Кето Николаевна Гедеванишвили (заведующая детским садом) и подарила Елене очень красивую ночнушку в кружевах. Несколько дней мы ездили и ходили по городу, я показывал Елене тбилисские достопримечательности: фуникулёр, ботанический сад, зоопарк и другие.
В Тбилиси никого из своих друзей-знакомых не увидел, все разъехались. Женька Бусалаев остался жить где-то в Узбекистане, где служил срочную в армии; Женька Сучков женился, жил где-то в пригороде, и я не смог до него добраться. Соседи поменялись. Одним словом, если бы не мать и её окружение, то и поговорить было бы не с кем.
Затем мы уехали в Сочи к моему двоюродному брату Петру (сын моей тёти Лизы), который с семьёй уже лет двадцать жил там. Билеты на поезд — в общий вагон, без указания мест — купили с большим трудом, но вагон был настолько переполнен, что Елене пришлось сидеть у меня на коленях в жуткой тесноте и духоте почти всю дорогу. Пока доехали до Сочи, прокляли всё на свете, особенно грузинских железнодорожников.
В Сочи устроились у Петра. С ним и его семьёй я уже был знаком, мы виделись в один из их приездов в Тихорецк. К сожалению, Пётр страдал алкоголизмом, но был очень хорошим человеком, при нас держался, не пил, показывал Сочи и рассказывал о нём много интересного, был с нами на пляже и даже показал место, где можно было дважды в сутки собирать мелочь, среди которой изредка попадались и золотые вещицы (вроде колечек или серёжек), теряемые отдыхающими.
В Сочи мы были дня три, после чего расстались до сентября: я отправился в Тихорецк к родне, а Елена уехала в Ульяновск к родителям.
Естественно, что в студенческие годы я не ограничивался учёбой и работой, а продолжал увлекаться фотографией, стал принимать участие в выставках и даже получал призы. Один из таких призов (диплом и эстамп) мне присудили за фотоработу под названием «Золотая осень».
Продолжая собирать библиотеку (а тогда в магазинах было очень мало хороших книг), я уже покупал не всё подряд — да и денег на всё не было, — а только произведения отдельных авторов. Например, собрал всего Рокуэла Кента (американского писателя и художника), что было издано в СССР на русском языке. Его книги я прочитывал, как говорят, залпом, особенно понравился роман «Это я, Господи!». Собрал все книги, изданные в СССР, чешских путешественников Иржи Ганзелки и Мирослава Зикмунда. С нетерпением ждал их книг о путешествии по Советскому Союзу, но чехословацкие события 1968 года сделали их врагами СССР, и эти книги так и не появились. С жадностью читал Ремарка, Цвейга, Ханса Фалладу, Альфонса Доде («Тартарен из Тараскона»), русскую дореволюционную классику и многое другое. Постепенно приобретал книги, которые издавались у нас, и других известных отечественных и зарубежных авторов. Так собралась достаточно солидная библиотека.
В институте я серьёзно занялся боксом. Тренер говорил, что у меня очень хороший удар, но, к сожалению, недостаточно длинные руки, а для бокса это очень важно. Тем не менее, в группе своей категории я уступал только одному парню-калмыку, который брал тем, что не боялся боли и шёл на противника напролом, без остановки нанося удары. Его натиска я не выдерживал и уступал. Хватило меня на полтора года, после чего интерес к боксу пропал, и я перестал ходить на тренировки. Да и заботы появились другие, более важные — жена и подготовка к скорому трудовому будущему.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
