традиционными союзниками — генуэзцами были обречены на провал или в лучшем случае на необходимость оглядываться на реакцию понтифика. Можно сказать, что у Михаила VIII Палеолога на момент начала самостоятельного правления не было
ни одного друга на Западе — только враги или в лучшем случае индифферентные персоны.
Поскольку же в Западной Европе продолжалась «война всех против всех», фактически единственным лицом, чье признание власти Михаила VIII Палеолога, как законного правителя Константинополя, не требовало «переутверждения», являлся Римский папа. Хотел того Палеолог или нет, но сами обстоятельства времени и места вынуждали его идти на союз с Римской курией. А это означало, что рано или поздно возникнет вопрос о церковной унии, поскольку Рим никогда не отказывался от своего права возглавлять всю Вселенскую Церковь.
Помимо очень непростой внешней ситуации, Михаилу VIII Палеологу приходилось считаться с внутренним положением дел. Изнутри Римское царство было уже далеко не тем, что раньше. Политическая элита, целое поколение которой выросло на западноевропейских политических понятиях, перестала воспринимать монархическую идею в ее естественной для византийского сознания редакции. Это стало возможным еще и потому, что в составе аристократии Никейской империи находилось множество лиц западного происхождения, латинян, занявших вскоре привилегированное положение при дворе василевса. Несмотря на угрозу отлучения от Римской церкви папами, латинские наемники охотно поступали на службу к Византийскому царю, прельщенные наградами и перспективами. Большинство из них являлись выходцами из Франции, Испании и Скандинавии. Как полагают, не менее 23 самых знатных родов, или 17 % аристократов, имели иностранное происхождение, включая такие известные фамилии, как Раули, Торникии, Петралифы, Нестонги, Враны, Камицы, Цики, Хавароны, Контофры, Римпсы. И, очевидно, их политические традиции, принесенные с родины, широко распространились среди греческой знати[264].
Нет, безусловно, в то время и на Западе никому даже в голову не могло прийти оспаривать Божественные основания королевской власти. Но наряду с ее сакрализацией все активнее проявляется публично-правовой оттенок. Считалось, что король должен «служить» обществу, и права ему даны обществом для «общей охраны», даже если полномочия монарха неотчуждаемы[265]. Право выборов Западного Римского императора, въевшееся в плоть и кровь германской аристократии, оказалось даже сильнее попыток Римских пап подчинить себе все политические институты Западной Европы. И папа Иннокентий IV (1243–1253) был вынужден признать, что хотя и обладает в Западной Римской империи полнотой власти de jure, но de facto власть принадлежит выборщикам-князьям[266].
Теперь эти веяния достигли Византии. Не случайно уже Ласкаридам пришлось деятельно потрудиться, чтобы убить зарождающуюся в Империи конструкцию «выборной» монархии, согласно которой император получает все политические права и полномочия от общества, как «первый среди равных». Сам Михаил VIII Палеолог вырос на волне «аристократической революции», и в силу необходимости согласился выполнить те обязательства, которыми его сковали представители самых знатных и вельможных семей Византии. Но, объективно говоря, в тех тяжелых условиях «выборная монархия» выглядела откровенным nonsense для византийского сознания и не позволяла решить задачи, которые суровое время ставило перед Михаилом VIII Палеологом. Неудивительно поэтому, что первые мероприятия императора были направлены на укрепление своей власти и восстановление традиционных основ Римской государственности. Как свидетельствует летописец, с первых же дней своего самостоятельного правления Михаил VIII делал все для того, чтобы создать собственную династию и обеспечить преемственность власти своему сыну Андронику Палеологу. А это оказалось сделать очень непросто.
Реставрировать Византийскую империю в прежнем блеске или как минимум обеспечить само ее существование можно было только путем восстановления старой монархической идеи. Для этого нужно было взять власть в свои руки, пусть даже и путем насильственного отстранения от нее малолетнего Иоанна IV Ласкариса. Единственным союзником, политической силой, способной помочь в этом Палеологу, являлась только высшая аристократия, требовавшая «выборной» монархии. Чтобы преодолеть сопротивление и выйти из-под ее влияния, Палеологу следовало обеспечить признание своего императорства со стороны Константинопольского патриарха, обладавшего почти неограниченной духовной властью. Однако патриарх Арсений — горячий поклонник идеи естественной преемственности верховной власти от отца к сыну, — никогда не согласился бы признать законной власть Палеолога, доставшуюся тому путем святотатственного преступления. Любая попытка василевса повернуться в сторону Рима только усугубляла отношения с «Вселенским патриархом»; но без налаживания дипломатических отношений с папой о мире с Западом нечего было и думать.
Укрепляя свою власть и готовясь к неизбежной войне, император начал восстанавливать служилую политическую элиту, которая традиционно обеспечивала стабильность политической власти в Византии. Сделав ставку на эту общественную группу, Палеолог покупал ее верность деньгами, собранными Ласкаридами. Одновременно с этим император быстрыми темпами начал восстанавливать централизованное управление, для чего пришлось пожертвовать интересами провинций в пользу столицы. Михаил VIII воссоздал фискальную систему прежних веков, но и это не принесло больших результатов. Содержание золота в монетах уменьшилось до неприличных пропорций — из 15 частей драгоценного металла 9 заменялось лигатурой. В дальнейшем содержание золота в монетах стало еще менее значительным[267].
Спешно отстраивались дома, храмы, царский дворец. Но эта политика, должная восстановить былую пышность двора Римских императоров и обеспечить общественный слой, служащий царю, истощила провинцию. Деньги из регионов рекой текли в Константинополь, откуда власть присылала лишь армии чиновников, далеко не всегда безупречных с точки зрения закона и личной совести. Зато таким способом василевс сумел создать новую политическую силу, способную обеспечивать полнокровность его власти, как Римского императора, и армию, чтобы защищать Византию от врагов.
Для периферии, где обыватели не задавались столь высокими вопросами, перспективы выглядели ужасающими. Очень быстро греческий элемент в Малой Азии, где еще вчера образовался центр национального спасения, иссяк. К 60-м гг. XIII века в Малой Азии возникли многочисленные колонии турок и туркоманов, армян и половцев, игравших значительную роль в жизни Империи. Затем остатки византийского населения станут все более индифферентными к судьбам отечества. Вскоре греки начнут размышлять следующим образом: «Какая разница, кто правит нами — Римский царь, турки или латиняне. Важно, при ком мы лучше живем». Эта тенденция, почти еще невидимая глазом, быстро крепла и давала свои печальные результаты.
В течение немногого времени сама собой оказалась невостребованной система пограничной охраны, которую обеспечивали храбрые акриты. Активные еще во времена Никейской империи, они оказались не нужными после возвращения Константинополя. Их финансирование из казны практически прекратилось, и, более того, василевс забрал в государственную собственность большую часть земель акритов. И хотя в ту минуту никто не понял всех смертельных последствий этих шагов Византийского правительства, вскоре, когда турки объединятся и начнут свою экспансию на Запад, плоды этой стратегии проявятся в полной мере[268].
Глава 2.
