отъездом из Канска у него с Потешко очень неприятная ссора произошла. Говорят, знатно они там друг на друга покричали. Причём так, что об этом даже красноярской полиции известно стало.
— Но Пётр Иванович собирался вернуться и продолжить дела с купцом.
— Ну, может, он полагал, что не слишком сильно этого бандита обокрал и тот стерпит, а Потешко посчитал иначе. Хотя мне кажется, купчина приговорил усатого сразу, как узнал о реформе городового управления и упразднении в следующем году должности городничего. Сама посуди, зачем ему отставной чиновник? Ведь займёт бывший городничий новую должность в руководстве Канска или не займёт, пока неизвестно, а огромное по здешним меркам богатство — вот оно, уплывает в Россию.
Наша старшая обдумала мои слова и выдала план действий, да такой, что я чуть со стула не упал:
— Пустим изъятые у купца деньги на похороны Петра Ивановича и на проживание у нас детей из Енисейска.
Бляха-муха, просто нет слов! Остались одни буквы, и те нецензурные. Нам и вороватого чинушу теперь хоронить, и "табуны" детишек обихаживать! Как Хоттабыч её при первой встрече назвал? Великая мать? Прямо хочется добавить: всех времён и народов. Ох, какая у неё во взоре стальная непреклонность нарисовалась. Я аж трепещу.
— Софочка, ты хоть понимаешь, о чём говоришь-то? У Потешко мы взяли только драгоценности, на их продажу уйма времени уйдёт. Да и потом, нам что, в Санкт-Петербурге не надо будет заводских школ и детских домов обустраивать?
Смутилась на секунду... и вновь на меня насела:
— На столичные дела у нас деньги Петра Ивановича имеются.
— Да, но большая часть изъятого у него — это опять-таки драгоценности и ценные бумаги, которые мы, между прочим, собрались постепенно в России реализовывать. А заводы и школы придётся покупать и строить тотчас по приезде, то есть в столице нам сразу же потребуется крупная сумма наличных денег. В противном случае не успеем ничего наладить, ведь к весне семьдесят первого года нам нужно быть здесь, в Красноярске, мы это уже обсуждали.
— Но что-то же у тебя заготовлено?
— Как и договаривались, полусотне детишек я безбедную жизнь обеспечу, остальное отложено до прибытия в Петербург.
— Но...
— Никаких "но", Софочка. Давай сначала проясним, сколько же детей в Енисейске нуждается в переезде. Может, их всего тридцать, а мы тут с тобой копья ломаем. Ты пойми: как бы там ни было, но дети предпочитают жить с родителями. Иногда не слишком сытно, но всё равно с ними. Поэтому, мне кажется, стоит подумать об организации общественной компании по сбору средств на закупку продовольствия для всех жителей Енисейска. Купцы вон поговаривают о бесплатной поставке хлеба погорельцам, а женское общество Красноярска чего молчит? С помощью дам мы могли бы многих накормить.
Мои предложения, похоже, заинтересовали Софу.
— Хорошо. Я поговорю с дамами. Но принять участие в похоронах Петра Ивановича мы, как "приятели", обязаны.
У-у-у, снова тебе, Сашок, забот добавилось. Ё-малай! Покой нам только снится. Я вздохнул:
— Ладно, сегодня же займусь похоронами.
Наша старшая ненадолго задумалась и уже другим тоном спросила:
— Что с Кузьмой Тихим?
Ох, какой голосок у неё глухой и скрипучий стал. Наверно, боится услышать, что я сапожника вслед за Потешко на тот свет отправил.
— Да отпустили мы его. Ты ведь уверена, что слово своё он сдержит, вот и пусть, как обещал, жизнь с супругой по новой начинает. Сейчас он на заимке, в тридцати верстах от Красноярска, раны зализывает, а как оклемается, в Канск поедет, жену из кабалы выручать.
На следующий день я, как папа Карло, не разгибая спины, с утра и до обеда разбирал и переплавлял в небольшие слитки все золотые и серебряные изделия, добытые неправедным путём. Нельзя хранить улики, связывающие нас с убийствами купца и городничего. И продавать их нельзя. Надо уничтожить всё от греха подальше, уж лучше я потом из этого золота новые побрякушки сделаю, чем буду столь глупо рисковать.
Перед обедом выполз из подвала уставший и голодный, побрёл наверх переодеться, и тут со двора раздался пронзительный визг, да такой, что я чуть на месте не подпрыгнул. Что за чёрт?! Кого там режут? Коридор проскочил почти бегом, вылетел на крыльцо и, оторопев, замер. По двору кругалями бок о бок с Мухтаром носилась наша недавно приобретённая свинья и визжала не переставая. Минуту понаблюдав за этой круговертью, я спросил у стоящего поблизости дворника:
— Семёныч, что это с ними творится?
— Мухтарка свинку учит. За ухо её ухватил и гоняет.
Я пригляделся. Действительно, пёс вцепился зубами свинье в ухо и скачет, довольный.
— А чему учит?
— Куды ей своё рыло сувать не след.
Ничего себе! Я изумлённо рассматривал продолжающиеся дворовые бега. От несмолкающего визга начало звенеть в ушах.
— Не слишком ли долго учит?
Семёныч задумчиво потеребил бороду и ответил:
— Да, видать, тепереча уже театру зазнобе кажет.
Зазнобе? Тут я обратил внимание на нашего местного "надзирающего за порядком" — козу. Стоит рогатая спокойненько в сторонке, следит за происходящим действом, и мордочка её выражает полное удовлетворение. Щенки, что удивительно, не бегают вместе с "папашкой", как обычно, а расположились возле неё и тоже с любопытством взирают на свинячью визгопляску. Даже отсыпающийся после ночных бдений Иртыш проснулся и вылез из конуры. Да и народа полюбоваться на это шоу собралось уже немало. Кто-то смотрит с интересом, кто-то подбадривает пса, а кто-то откровенно ржёт. Не-е, пора заканчивать собачью вакханалию.
— Мухтар! Хватит!
Пёс послушался сразу и, завершив очередной кружок, вогнал свинью точнёхонько в ворота сарая. Потом подбежал к Фере и сел рядом, а она, наклонившись, потёрлась лбом о его шею. Ха, умеют старички развлекаться и окружающих веселить. Можно сказать, творчески разукрашивают серость тоскливых будней. Повезло нам с живностью.
На крыльцо выглянула Мария Львовна:
— Александр, что здесь произошло?
— Мухтар своей даме сердца представление показывал.
— Какое представление? — она недоумённо посмотрела на сладкую парочку.
— Свинское. Однозначно.
Последующие две недели я носился по городу, как сайгак по степи, почти забросив и ювелирку, и учёбу,
