— Ну что, приехали? — сказал Корнилов.
Один из шоферов обернулся и, узнав подполковника, поздоровался.
— Потоп, Игорь Васильевич. Вряд ли выберемся, пока вода не схлынет.
— Надо было на Среднем остановиться.
— Все хошь как лучше, — не оборачиваясь, сердито проворчал другой шофер.
Задержанные сидели под охраной в разных машинах. Корнилов открыл дверцу и сел на переднее сиденье той, где находился Казаков. И ботинки и брюки были тяжелыми от воды.
Казаков сидел скорчившись, положив руки в наручниках на колени, и время от времени всхлипывал. Игнатия Борисовича бил озноб, и Корнилов видел, как тело его время от времени передергивалось, словно в судороге.
— Игнатий Борисович, вы давно знаете Самарцева?
— Я ни-ка-кого С-самарцева не знаю, — заикаясь, ответил Казаков. У него зуб на зуб не попадал от страха и холода.
— Откуда же у вас деньги? Чемодан с деньгами?
Казаков уронил голову на стянутые наручниками руки и заплакал.
— Да будет вам, — сказал Корнилов. — Снявши голову — по волосам не плачут.
— Что? Что вы говорите? — испуганно пробормотал Казаков. — Вы думаете, что это я… Я напал на кассира?! Да как вы смеете? Вы, вы… — Он замолчал, будто не в силах был подобрать слово, которое передало бы меру его гнева и возмущения. — Я хотел отдать эти деньги. В милицию отдать!
— Откуда они у вас? Вы мне так и не сказали, — перебил его Корнилов.
— Да я просто видел, как этот бандит их спрятал… В тот день. И чтобы он… И чтобы он… — Голос у Казакова упал и стал растерянным. — Я хотел их отдать и перепрятал. Чтобы они не пропали. Чтобы они не пропали, понимаете?
Корнилов молчал.
— Я никого не трогал, я не знаю этого бандита! — истерично закричал Игнатий Борисович. — Я только за-апо-озда-ал… За-апо-озда-ал вернуть эти деньги. Мне просто пересчитать их хотелось! Пересчитать, понимаете?
— Пересчитать хотелось… — задумчиво сказал Корнилов, вспомнив, как барахтался Игнатий в воде, хватая деньги. — А из-за вас человека тяжело ранили.
— При чем тут я? — возмутился Казаков.
Корнилов махнул рукой и вылез из машины. Подошел Белянчиков:
— Я вызвал из управления «воронок». Ему эта вода нипочем… Сейчас будет.
— Да мы сейчас поедем! — сказал шофер. — Вода-то спадает. Я сейчас карбюратор заменю.
К машине подошли два парня.
— Ну что, ребята, не помочь? — спросил один из них. — А то мы — раз, два и толкнем!
— Спасибо, — сказал Корнилов. — Мы и сами можем толкнуть. Да мотор заглох.
— Товарищ подполковник! — позвал шофер. — Можно ехать. Завелась!
«Как там у Алабина? — с тревогой думал Корнилов, когда машина осторожно, вздымая по обе стороны веера воды, тронулась. — Как же я недоглядел, как не уберег?
8
— Алло, это хирургическое отделение?
— Да.
— Добрый вечер.
— Уже ночь…
— Скажите, как состояние больного Алабина?
— Он в реанимации.
— Все еще в реанимации?
— Товарищ, у нас некоторые больные неделями там находятся.
— Когда будет известно что-то определенное?
— Позвоните завтра после десяти. В девять консилиум.
— Спасибо, — Корнилов повесил трубку и прошелся по комнате.
Жена, сидевшая в кресле с книгой в руках, подняла голову.
— Ничего нового, — хмуро сказал Корнилов. — Вторые сутки ничего нового.
— Что будет этому хлюпику?
Корнилова удивило, что жена назвала Казакова хлюпиком. Так же, как Истомина.
— Хорош хлюпик, — зло пробормотал он. — Видела бы ты его с этими деньгами… Вцепился в бумажки клещами. Одной сотенной, кстати, недосчитались, еще, чего доброго, с меня вычтут.
— Не распаляйся.
— По-твоему, я должен сейчас улыбаться?
Корнилов наконец перестал ходить по комнате и сел в кресло. Сидел молча, задумчиво глядя на жену.
— Сколько этому монстру даст суд, не знаю. Но я бы его навсегда изолировал от общества… А Вася Алабин умереть может.
— Ты-то в этом не виноват.
— Виноват, Оля, виноват. У меня в молодости похожий случай был. Так меня, салагу, Николай Иванович Мавродин грудью заслонил. А я вот даже на его похоронах не был.
— Игорь! — Оля смотрела умоляюще.
— Ладно, Оленька. Не будем о мертвых…
* * *
— Алло, это хирургическое?
— Да.
— Доброй ночи.
— Уже утро.
— Скажите, как состояние больного Василия Алабина?
— Пока без изменений…
Александр Кулешов
Сыщик
Кое-какие сравнения
Как-то уж так повелось, что, желая похвалить современного сыщика, его часто сравнивают с непревзойденным мастером сыска Шерлоком Холмсом, созданным талантом Конан Дойля.
А между тем на Петровке, 38, в большом здании, где помещается Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома, есть люди, за которыми величайшему литературному детективу всех времен непросто было бы угнаться.
У них высшее специальное образование (а мы помним, что эрудиция Холмса была весьма однобокой), они, как Холмс, владеют не только боксом, но еще и приемами самбо, на службу им поставлена такая техника, о которой великий английский сыщик не мог и мечтать.
А главное, они не одиноки.
Как ни гениален был Холмс, но он был, как известно, совершенно одинок. А старая русская пословица гласит: ум хорошо, а два лучше. А если их двадцать или даже двести?
Как в каждом коллективе, здесь есть люди выдающиеся, обладающие природным даром в своей работе, замечающие то, что не замечаем мы с вами, умеющие так оценивать факты, как не сумеем мы, мгновенно делающие из этого выводы, какие нам в голову не пришло бы сделать. Одним словом, уметь наблюдать не так-то просто.
Многое дается здесь учебой, тренировкой, опытом, но многое, как говорится, от бога.
Есть люди, у которых природные способности к музыке, к рисованию, к математике, к литературе, а есть — к следовательской работе. Вряд ли кто-нибудь будет это оспаривать. И вот когда эти природные способности подкрепляются трудом и высокой профессиональной подготовкой, тогда и появляются таланты. Думаю, что в полиции любой страны есть такие люди. Но у наших есть преимущество. И не потому, что в нашей стране нет профессиональной преступности. Спросите у любого криминалиста, и он скажет вам, что иметь дело с профессиональными преступниками куда легче. Нет, просто советский следователь лучше вооружен для борьбы с преступниками психологически и идеологически: ведь человеку, верящему людям, верящему в силу добра, легче бороться с преступниками, чем тому, кто видит в мире лишь зло.
Гуманизм — неотъемлемое свойство советского работника милиции — резко отличает его от западных коллег.
Так вот, среди многих работников московской милиции — тех, кто украшен сединой и витыми генеральскими погонами, и тех, кто только привинтил на китель академический значок и на чьих погонах с одним просветом две совсем маленькие звездочки, — я встречал людей, которые уверенно и спокойно могут вступить в соревнование с Шерлоком Холмсом.
Просто их еще мало знают, а Холмса знает весь мир. И, честно говоря, я не считаю, что это справедливо.
Называю я своего героя Шерлоком Холмсом с Петровки, 38, не потому, что хочу сделать ему этим комплимент (с моей точки зрения, он ничем не уступает Холмсу профессионально), а просто пользуюсь образным, понятным многим читателям сравнением.
Кто знает, может быть, когда-нибудь о литературном герое Конан Дойля скажут: ну как же, это был известный английский Тихоненко!
И не думайте, пожалуйста, что такой Тихоненко на Петровке, 38, один-единственный. К радости честных людей и к огорчению преступников, могу сообщить, что кроме него есть там и другие.
Не хочу умалять и коллективности действий нашей милиции — черты, впрочем, характерной для всех советских учреждений и организаций. Но в этой повести я пишу о совершенно реальном и конкретном человеке, о его реальных делах, удачах и неудачах, мыслях, поступках — о старшем лейтенанте милиции Викторе Ивановиче Тихоненко, сотруднике Московского уголовного розыска, размещающегося по адресу: Москва, И-51, улица Петровка, дом 38, вход с Колобовского переулка.
Поскольку это повесть, а не корреспонденция, здесь смещены во времени кое-какие события, изменены кое-какие имена, кое-что домыслено. Но, повторяю, так или иначе все, о чем пойдет речь, случилось в действительности. Это рассказ о сыщике. «Сыщик» — хорошее старое русское слово. И пора ему вернуть его первоначальное значение.
Капля крови
Над вечерней Москвой висел упрямый, надоедливый дождь. Мелкий и частый, он несильно шуршал по асфальту, чуть громче по железным подоконникам и крышам.
Асфальт блестел, отражая свет фонарей, и если поднять к ним, к этим высоко подвешенным над улицей светильникам, глаза, то не различишь тонкую мокрую сетку, опустившуюся с черного неба.
