Асфальт блестел, отражая свет фонарей, и если поднять к ним, к этим высоко подвешенным над улицей светильникам, глаза, то не различишь тонкую мокрую сетку, опустившуюся с черного неба.
Чуть дрожали, рябились в неясном свете лужи. От промокших заборов остро пахло сырым деревом. А от розыскной собаки, грустно поглядывавшей на весь этот мокрый пейзаж, — мокрой шерстью. Чувствуя свою бесполезность, она посматривала в сторону машины, в которой, она это твердо знала, есть уютный и сухой проволочный домик.
Человек десять в почерневших от дождя плащах толпились возле подъезда. Подъезд был обыкновенным, с тусклой лампочкой, освещавшей номера квартир, черной эмалью нанесенные на белый фон дощечки.
Виктору было тоскливо. Он не любил дождь, сырость, промозглость. Да и кто их любит?..
Виктор усмехнулся. Ему вспомнился эпизод, в общем, не такой уж далекой его юности. Произошло это около книжного магазина на Кузнецком. Он приходил туда частенько и старался купить на скопленные (прирабатывал подсобником) деньги какую-нибудь желанную книгу. Томик Есенина, например. В те первые послевоенные годы это было куда как трудно. С отсутствием шоколада Витька мирился, с отсутствием любимых книг не хотел. Он собирал свою библиотеку со страстью и редким для мальчишки упорством. Вот и в тот день он пришел, толкался по морозу среди собравшихся сюда кто купить, кто продать, кто обменять книгу.
Ходил долго, и вдруг несказанная удача: какой-то парень продает Есенина! О нем Витька так долго мечтал.
— Сколько?
Парень назвал цену.
Витька обомлел. Он лихорадочно шарил по карманам. Плохо слушавшейся от мороза рукой считал мятые бумажки. Да где там…
— Сбавь!
— Давай, давай, пока не набавил!
— Нету столько, — печально констатировал Витька.
— Нету, так мороженое иди покупать, а то ишь за Есениным пришагал!
Парень повернулся к Витьке спиной. Есенин уплывал из-под носа. Столько гонялся за ним, искал, с таким трудом копил… И все к черту! Неужели совести нет у людей!
Витька не находил слов. Он понимал, что спекулянты существуют, что они заламывают баснословные цены, но ведь есть же предел. Он не находил слов, зато нашел жест. Догнав парня и быстро забежав вперед, он неумело, но сильно ударил его по лицу.
Поднялся шум, крик. Витьку забрали в милицию. Он нарушил порядок и подлежал наказанию, хотя у самого педантичного блюстителя законов не лежала душа наказывать мальчишку за то, что он ударил спекулянта.
— Но он же втридорога дерет! — негодовал Витька, глядя горевшими от обиды глазами на обступивших его высоких мужчин в милицейской форме.
— Да ты пойми, — растолковывал без особой убежденности дежурный, — нельзя драться…
— А такие деньги за Есенина драть можно? — вопил Витька, не имевший других аргументов в свою защиту.
Милиционеры смущенно переглядывались, пожимали плечами. Конечно, нельзя. И конечно, они с куда большим удовольствием привели бы в отделение того мордастого спекулянта. Но не пойман — не вор.
— Знаешь что, мальчик, — предложил наконец дежурный, — раз ты хочешь с такими вот бороться, возьми да сколоти дружину из ребят. Сам понимаешь, как мы в форме подходим — спекулянты разбегаются. А вас опасаться не будут. Давай действуй, а мы поможем. Только не деритесь.
Витька ушел домой довольный. Он сколотил дружину и начал бороться с преступниками.
…Виктор мотнул головой, стряхивая холодные капли. Да, он тогда считал, что спекулянты — это нормально, вот только безбожно обирать они не должны. Прошло некоторое время, пока он понял, что ни спекулянтов, ни воров, ни убийц вообще не должно быть.
Но пока они есть. Только что в этом обыкновенном московском подъезде убили одного и ранили другого человека. В милицию уже отвезли предполагаемого убийцу, отсидевшего свой долгий срок за тяжелое преступление, только что вернувшегося… И вот снова, наверное, взявшегося за старое…
Наверное, но не наверняка. Потому что он категорически, отчаянно, изо всех сил отрицает свою вину. Он понимает, что вряд ли кто ему поверит, что улики против него, но все равно упорно, безнадежно протестует.
Дежурному по городу сообщили, что в подъезде обнаружен труп Рулева Федора. Через полчаса в одну из больниц доставили другого Рулева — Петра, с ножевым ранением бедра. Глубоким, но, к счастью, неопасным.
Оперативные работники выехали на место и выяснили следующее. В подъезде, где братья Рулевы мирно беседовали, пережидая дождь, к ним подошел живущий по соседству их знакомый Карпенко, был он слегка навеселе. Карпенко недавно вернулся после отбытия срока. Он вмешался в разговор, стал приставать к братьям, ругаться, грозить, а когда они пытались выгнать его из подъезда, выхватил нож, убил одного, ранил другого и убежал. Особой сложности дело не представляло, свидетели видели всех троих, стоявших в подъезде, слышали шум ссоры. Карпенко, как уже известно, имеет преступное прошлое. Да он и сам не отрицал, что ссорился с братьями. Просто он пытался утверждать, что ушел раньше, оставив их одних. Выпил же самую малость по случаю радости — нашел наконец работу. А то все брать не хотели. Вообще-то он не пьет теперь. А чтоб драться, да еще ножом… «Что вы, гражданин начальник, да ни в жисть!» Он смотрел на Виктора таким отчаянным, таким тоскливым взглядом, что тому делалось не по себе.
И хотя картина в общем-то казалась ясной, Виктор не мог изменить твердому правилу: проверить, осмотреть еще раз, так, словно в деле был сплошной туман и абсолютная неизвестность.
Пока милиционеры в десятый раз осматривали подъезд, стучались к жильцам, Виктор шел вдоль улицы, останавливаясь у подворотен, подъездов, подсвечивая себе карманным фонарем.
Часть оперативников уехала, а он все ходил с помощниками и искал.
Что?
На такой вопрос вряд ли сможет ответить даже самый опытный следователь. В каждой профессии рано или поздно, и тем раньше, чем сильнее призвание у человека к этой профессии, достигаются некие вершины и возникает такая степень интуиции — шестое чувство, что ли, — которая кажется непостижимой для понимания простых смертных. Нелегко представить себе машинистку, печатающую чуть ли не триста знаков в минуту, слесаря, выполняющего пятьсот процентов нормы, хирурга, возвращающего жизнь умершему человеку, актера, знающего наизусть сотни ролей, или автомеханика, по звуку мотора точно определяющего малейшую неисправность.
Кому-то это не понять, а для них самих, асов своих профессий, это высшая степень мастерства.
Виктор не волшебник. Он просто опытный, добросовестный работник, обладает к тому же способностями. Ведь он вполне мог ограничиться осмотром места происшествия, а не бродить с фонарем по дождю за сотню метров от этого места. Он мог не заметить маленькую темную каплю крови, чудом сохранившуюся дождливой ночью на сухом местечке у входа в один из домов. Наконец, он мог заметить ее и не придать значения, не обыскать с поразительной тщательностью захламленное, пыльное, темное подлестничное помещение и не обнаружить там окровавленный нож. Он мог не найти еще две-три капли крови, а найдя их, не догадаться, куда ведет след…
Но он все это сделал.
Он сумел построить правильную версию, обнаружить свидетелей, задать им нужные вопросы, а потом сделать из их ответов правильные выводы.
И позже, на допросе, еще раз выслушав Петра Рулева, сказал:
— А теперь я вам расскажу, как все было на самом деле. Вы стояли втроем в подъезде и ссорились. Только не с Карпенко, а с братом. Карпенко пытался помирить вас, разобраться, кто в чем виноват, потом ушел, вы убили брата, ушли в подъезд дома номер двенадцать, сами себе нанесли рану в бедро, забросили нож и, зажав рану, добрались домой.
— Кто же мог видеть? Ведь не было никого…
Вот все, что мог сказать подавленный убийца…
Теперь, когда расспрашивают Виктора об этом деле, непременно задают вопрос, что именно толкнуло его на дальнейшее расследование, кроме обычной профессиональной добросовестности, что заставило его не поверить сразу, с налета, в казавшуюся очевидной виновность Карпенко?
Ну, обычное для следователя недоверие к очевидному, излишняя, но в общем-то объяснимая горячность и озлобленность Петра против Карпенко, старание убедить всех в его виновности. А еще? А еще, сам себе отвечал Виктор, глаза Карпенко, его неуклюжие, отчаянные оправдания. Да, бывший преступник, да, под хмельком…, и тем не менее он тоже имеет право на доверие.
Не просто сочувствие…
Каждое утро, приходя на работу, Виктор, как он выражался, «знакомился с корреспонденцией». Это приказы, ориентировки, служебные записки, отчеты и так далее. Но порой среди вороха напечатанных на машинке бумаг попадались треугольники или простые конверты, надписанные далеко не всегда красивым почерком.
