Я открываю калитку и, не встретив никакого сопротивления, захожу во двор предателей.
С неба сыплет снег. Совсем слабый, являющийся только лишь предзнаменованием зимы. В полы раскрытой куртки задувает холодный воздух, но я не чувствую ни холода, ни влаги на лице.
Только боль, от которой все горит внутри, и выхода этому огню нет. И не будет уже никогда.
Я открываю дверь в дом. Не потрудившись разуться, прохожу, оставляя грязь на полу.
Эту грязь можно убрать. Легко и просто. А вот что мне делать с грязью, которой измарали мою душу, позволив мне довериться змеям и полюбить их детеныша…
С порога я слышу шум на кухне и голос Риммы, которая мягко напевает мелодию на незнакомом языке. Эта песня кажется мне пришедшей из детства, будто мама напевала ее когда-то, замешивая тесто на пироги.
Но все это лишь мое больное воображение, конечно же.
Подхожу к кухне незаметно для Риммы и несколько секунд смотрю на нее.
На ее чуть ссутуленную спину, седину в волосах и руки, тронутые временем.
Моей матери никто не оставил ни крупицы его. Не дал состариться.
Не позволил увидеть, как растут дети и внуки. Как десятки зим сменяют весны, принося с собой аромат цветов вишни и абрикоса.
Римма замечает меня, и обманчиво-лживая песня, наверняка обещающая счастье и любовь, обрывается.
— Надия! — вскрикивает испуганно и отшатывается от меня, хотя я стою далеко от свекрови.
Она моргает быстро и потерянно, осматривается, будто ища поддержки в ком-то незримом, но тут нет никого, кроме нас двоих.
— Ты приехала с Идаром? Где он? — ее голос предательски срывается, но я молчу.
Римма сжимает в кулаке фартук, и ее взгляд из испуганного становится виноватым.
Думаю, именно в этот миг она поняла, что правда вылезла наружу.
Я захожу на кухню неспешно, будто здесь та самая точка, в которую я стремилась всю свою жизнь.
Измятая по дороге фотография опускается на стол. Взгляд Риммы падает на нее, и, увидев изображение, она закрывает глаза, из которых начинают течь слезы.
Ее плечи трясутся, руками она пытается закрыть рот, чтобы не было слышно некрасивых всхлипов, но они все равно прорываются наружу.
— Теперь я понимаю, почему вы так не хотели видеть меня в своем доме, за своим столом. Понимаю, почему не пришли на нашу свадьбу и сопротивлялись тому, чтобы я была рядом вашим сыном. — Я произношу это как робот, чем ужасаю не только саму себя, но и женщину, которая, кажется, скатилась в истерику. — Нелегко смотреть в глаза дочери убитых по вашей указке людей.
— Надя… — ее голос звучит болезненно, как никогда, — дай же объяснить, молю.
— Десять лет, — мой голос тоже срывается. — Столько у вас было времени для объяснений. Но вы нашли его только сейчас.
Мои губы трогает улыбка, но к веселью она и близко не имеет отношения.
— Мы не хотели. Никто не хотел, пойми! Мы не знали ничего! Это все Мурад, отец Аслана!
— Какая разница кто, Римма? Муж, дядя, брат, отец. Вы одна семья, и все вы знали о том, что причастны к гибели моих родителей. Одного не понимаю — почему допустили нашу свадьбу.
— Никто не желал их смерти! — Римма подается ко мне, будто пытается остановить, вот только уходить я не собиралась.
— Никто не желал, но мои родители в могиле, а мы с братом одни. Два ребенка, которые жизни и близко не знали. Пока вы пировали, наверняка получив свою выгоду от смерти моих родителей, я экономила на еде, чтобы купить своему брату книжку со сказками, лишь бы он забылся с ней и хоть десять минут не думал о том, что мама больше никогда не обнимет его, а отец так и не научит ставить удар, чтобы защищаться.
Римму будто прошивает разряд, она хватается за сердце и оседает на стул.
— Прошу, Надия… просто выслушай меня.
— Зачем? — спрашиваю грубо, и кухня погружается в тишину.
Римма смотрит на меня мокрыми от слез глазами, пытается найти правильный ответ, чтобы задержать и заставить-таки съесть порцию лицемерной лжи.
— Слишком поздно для очищения души, Римма. Это не спасет вас, — говорю холодно и криво улыбаюсь. Наконец и по моей щеке стекает слеза. — И меня тоже не спасет.
Вот и все.
Черное отделено от серого, а белое так и останется грязным до последнего вздоха.
— У меня последний вопрос, — мой голос начинает дрожать.
— Идар ничего не знает, — произносит Римма сдавленно.
Жаль, что это уже ничего не изменит.
Я ухожу из дома, в который больше не вернусь, оставляя на столе фотографию счастливых мамы и папы как напоминание о том, что они могли прожить долгую и счастливую жизнь, если бы не чужие жестокие игры.
Выхожу из дома опустошенная, уничтоженная, с частью души, которая, обманутая, умерла под тяжестью раскрывшейся правды.
Едва я прохожу в открытую калитку, к дому подъезжает машина Идара, из нее выбегает Давид, а следом мой муж.
Мой муж…
— Надя, что случилось? Какого черта машина так стоит? Ты врезалась во что-то? — ощупывает меня. — Ты в порядке?
Нет.
И вряд ли когда-то буду.
Я оборачиваюсь на свою машину. Она стоит поперек дороги, мотор работает. Водительская дверь открыта, и в салон налетел снег.
Картина и вправду пугающая. Особенно если знать всю историю. Но что поделать, я слишком спешила посмотреть в глаза правде.
— Надя, что тут произошло? — к нам подходит Давид и смотрит на меня с такой же тревогой, что видна и в глазах брата.
Перевожу взгляд на Идара и вместо ответов на вопросы, говорю:
— У твоей матери сердечный приступ. Вызовите ей скорую как можно скорее.
Давид и Идар переглядываются неверяще, непонимающе и срываются в дом.
Я провожаю их взглядом, стягиваю с пальца кольцо, открываю дверь машины Идара. В нос ударяет его запах, отчего слезы из глаз льются сильнее.
Кладу кольцо на приборную панель, аккуратно закрываю дверь и уезжаю в единственное место, где хочу быть сейчас.
Глава 49
Идар
— Хорошая квартира, — говорю брату. — И близко к школе Ляльки, не придется переводить ее.
— Теперь надо с вещами разобраться, — планирует Давид.
— Брось, это вообще не проблема. Наймем машину, перевезем все необходимое.
— Как думаешь, Ляльке понравится?
— Шутишь? Давид, если ты не понял, она будет рада жить и в шалаше. Лишь бы с тобой.
— Идар, я хотел тебе еще кое-что сказать, — произносит задумчиво. — Кажется, я вспомнил, где видел Надию…
Договорить брат не успевает. Мы поворачиваем на улицу, где живут родители, и я придвигаюсь к лобовому стеклу, всматриваясь через пургу, которую бросает в стекло непогода.
— Это Надя? — с тревогой спрашивает Давид.
— Она. Только… какого хрена ее машина так стоит?
Тачка Нади брошена поперек дороги. Первая мысль — попала в аварию на скользкой дороге.
Притапливаю педаль газа и останавливаюсь около забора, вылетаю на улицу.
Надия стоит посреди дороги как в трансе. Бледная, заплаканная.
Совершенно не похожая на себя. Черт, даже когда она рыдала в машине, она была другой — живой, хоть и расстроенной.
— Надя, что случилось? Какого черта машина так стоит? Ты врезалась во что-то? — ощупываю ее живот, руки. — Ты в порядке?
Она поднимает на меня совершенно безжизненный, лишенный всяких эмоций взгляд.
— У твоей матери сердечный приступ. Вызовите ей скорую как можно скорее, — говорит монотонно, как робот.
Переглядываемся с Давидом. Тот срывается к дому первый, я следом.
На бегу думаю, что, возможно, Надя испугалась, когда маме стало плохо, растерялась. Не оглядываюсь назад, уверенный в том, что она бежит следом.
Уже открыв дверь в дом, понимаю, что Надя не могла растеряться, — она врач и должна куда спокойнее реагировать на подобное.
Давид уже на кухне, около матери, которая прижимает к сердцу старую фотографию. Что изображено на ней, я не вижу.
Мама плачет. Давид звонит в скорую.
Я теряюсь, не понимая, что делать. Воды? Лекарство?
