Надя бы сейчас не помешала, но она почему-то не заходит в дом.
— Я вызвал скорую, машина едет, — отчитывается Давид. — Мам, потерпи.
Сажусь рядом с мамой, сжимаю ее руку.
— Воды? — Мама отрицательно качает головой, тяжело дыша и, не переставая всхлипывать, плачет.
— Да какого хера у вас тут случилось? — вспыхивает Давид и смотрит на меня: — Ты что-то понимаешь?
— Ни черта, — отрицательно качаю головой. — Надя и мама не особо ладят, но вроде общаются мирно. Им нечего делить.
— Видимо, все-таки есть.
Осматриваю маму, которая не сводит с меня взгляда и не перестает плакать.
Я не успеваю подумать о том, что делаю, — рука сама тянется к фотографии.
Как в замедленной съемке, беспрепятственно забираю у матери фото, разворачиваю к себе.
Свою семью я узнаю сразу. Сколько у нас подобных фото? Им нет числа.
А вот на изучение лиц второй семьи я трачу больше времени, хмурясь и находя что-то знакомое, особенно в женщине. Глаза, волосы… будто где-то ее видел.
Мужчина мне точно не знаком.
Но на руках у него сидит девочка. Очень похожая на мать.
Я не сразу улавливаю знакомые, родные черты лица. Пусть фотография и выцветшая, но она передает зеленый, колдовской цвет глаз девочки, в чертах которой я узнаю свою жену.
Вскакиваю на ноги прежде, чем успеваю соединить в голове несоединимое. Стул летит на пол, а я отхожу на два шага назад.
Мама плачет все сильнее…
— Мам, — перевожу взгляд на маму, которая роняет лицо в руки, — пожалуйста, скажи, что это просто совпадение. Что все не так, как я подумал.
Но мама не отвечает…
Давид забирает у меня фото. Ему нужно меньше времени на то, чтобы все понять.
— Это то, что я хотел сказать тебе, — говорит напряженно. — Я вспомнил Надию. Наши родители были очень дружны в свое время. Наверное, вы не помните друг друга, потому что были мелкими, а вот я припоминаю кое-что.
С улицы слышна сирена. Давид идет встречать врачей, а я беру стул и сажусь напротив мамы:
— Наша семья причастна к гибели ее родителей? — давлю, хотя, возможно, стоило бы сейчас оставить мать в покое.
Я жду ее ответа с сердцем, которое, по ощущениям, перестает биться.
А когда мать кивает, отшатываюсь.
Входят врачи. Нас с Давидом просят выйти на то время, пока маму осматривают.
Брат молча глядит через окно на улицу, я стою с ним рядом. Шокированный, совершенно лишенный сил, не в состоянии подобрать слова. И понимающий, что Надя не простит. Не сможет жить со мной.
Слишком много ей всего пришлось пережить, а боль от потери по-прежнему сильна.
Только вот теперь ее беды обрели лицо, так сильно похожее на мое.
С предателями не живут одной семьей. Не улыбаются им и не готовят завтраки.
— Мы госпитализируется вашу мать, — сообщает фельдшер.
Вместе с Давидом помогаем погрузить носилки, и машина уезжает.
— Я возьму тачку отца, а ты давай за Надей, — командует Давид, стоя около моей машины.
Я же не могу отвести взгляд от приборной панели, на которой, сверкая камнем, лежит кольцо Нади.
— Боюсь, это уже не поможет, — говорю тихо.
Давид лишь качает головой, уезжая.
А я остаюсь стоять на том же месте, на котором стояла Надя. С таким же выражением лица.
С той разницей, что я понимаю: я не один. За моей спиной огромная семья.
А кто встанет за Надей?
Трясу головой, смахивая с шерстяного пиджака снег и решительно иду к машине.
Кольцо убираю во внутренний карман пиджака и срываю тачку с места, уходя в небольшой занос.
За спиной Нади встану я.
Даже если ей это больше не нужно.
В радости и горе.
Пока смерть не разлучит нас.
Глава 50
Надия
— У меня все классно, Надь! Страшно, конечно, но я знаю, уверен, что все будет хорошо! — пылко говорит Назарка. — А вот у тебя что с глазами? Плакала? Идар обидел?
Улыбаюсь вымученно и собираю себя по осколкам, надевая на лицо маску, которая скажет окружающим, что у меня все хорошо.
— Нет, ты что. Идар меня не обидел. Просто родителей вспомнила. — И даже не соврала, считай.
Назар сжимает мою руку.
— Они вдвоем на небесах, им не страшно. И думаю, расстроились бы, узнай они, что ты плачешь, — говорит совсем серьезно.
Правду Назару я не скажу. Не сейчас так точно.
— Надия, посещение закончено, — в палату заходит Васнецов. — Нам пора делать завершающие анализы, а вы можете идти.
Целую Назара в лоб и сжимаю его плечи:
— У тебя все обязательно будет хорошо.
— Знаю, — улыбается мне.
Васнецов выходит, я следом за ним.
— Сергей Петрович, могу я узнать — счета за операцию оплачены?
Я не меркантильна.
Я просто реалист и знаю, как много значат деньги в этой жизни.
— Да, счета оплачены, — хмурится. — А что?
— Переживаю за возможный срыв операции.
Надя, Надя, ты прожила с Идаром несколько месяцев, узнала, что он хороший человек. Мужчина, который держит свое слово и добивается поставленных целей.
Неужели ты думаешь, что он может так поступить с Назаром и, узнав о том, что ты решила сбежать, не оплатит счета? — внутренний голос ставит меня на место.
Только мне важно быть уверенной в том, что все пройдет гладко.
— Завтра и послезавтра к Назару не приезжайте. Начался сезон простуд, мы не имеем права рисковать. В день операции можете приехать, но предупреждаю: к Назару мы вас не пустим, придется сидеть в зоне ожидания. Операция будет долгой, потом Назара заберут в реанимацию.
— Вы же будете держать меня в курсе?
— Конечно.
Мне как раз нужно уехать.
— Тогда я остаюсь на связи и буду ждать от вас звонка.
Васнецов уходит, а я возвращаюсь в машину.
Это хорошо, что у меня есть несколько дней.
Мне надо убраться из этого города как можно скорее. Он душит меня, кости будто ломает, выкручивает во все стороны. Я не могу нормально думать, дышать, ходить.
Из клиники я уволилась, а на новую работу оформление будет только на следующей неделе. Меня ничто не держит тут.
При одной только мысли об отъезде сердце прошивает разряд тока, напоминая о том, что это не так.
В этом городе останется Идар, который невиновен и заслужил объяснений. Хоть каких-то, чтобы понять, почему я так поступаю.
Но чуть ли не впервые в жизни я поддаюсь собственной трусости и уезжаю из города.
Возможно, так будет лучше и я не скажу Идару чего-то ужасного.
А может, стоило бы высказать ему в лицо что я думаю. Выплеснуть всю мою боль, чтобы он понял, почему я делаю то, что делаю.
Вероятно, это поможет поставить в наших отношениях точку, которую уже не переступить, не стереть, и жизнь разбросает нас как кегли в разные стороны.
Я уезжаю из города в том, в чем вышла из дома утром, не взяв ни одной вещи, благо все мои деньги и карты в кошельке.
Наверное, это глупо и по-детски, несерьезно. И возможно, стоило вернуться домой, забрать хоть что-то из одежды, но я не могу переступить порог дома Идара.
При мысли о нем душа рвется в клочья.
В дороге я реву, размазывая по лицу слезы. Идар звонит, но я не беру трубку.
Я еду день, ночь и половину следующего дня.
Усталость такая сильная, что я ощущаю внутри себя спасительную пустоту.
Вдали от столицы, в республике, все совсем по-другому. Тут нет снега, а зима будто застряла где-то в пути.
На могиле у родителей я сижу долго. Молчу, мне сказать нечего.
Просить прощения за то, что вышла замуж за сына людей, убивших их?
Плакать, признавая, что я оказалась на краю и решения проблемы, кроме как разорвать все связи, у меня нет?
Признаться в том, что разочаровала их?
Или же попросить разрешения остаться с Идаром, игнорировать все факты причастности его семьи, лишь бы урвать хоть толику счастья, о котором я так мечтала?
Слишком много всего, но у меня не вырывается ни слова.
Я сижу на лавочке один час, второй. Вряд ли я отдаю себе отчет в том, сколько действительно прошло времени.
