история — я на себе живого места не оставлю. Я до последнего буду орать, грызться и объяснять, что это я криворукий гандон, который, во-первых, не закрывает нормально сейф, а во-вторых, не умеет нормально пользоваться пушкой. И вообще, разрешение у меня надо забрать.
И да, я готов отсидеть.
Черт возьми, я на все, что угодно готов.
Я сейчас отдавал себе отчёт, что она не хотела, и значит, я был чудовищем. Я не представлял, что происходило у неё в голове, но меня выворачивало от одной мысли о том, что это было против её воли, а я не понял, не разобрался.
Да, ударила. Но, черт возьми, у нас с ней в постели не такое было. Саша темпераментная. Саша горячая. Очень горячая, обжигающая. У нас в постели не такое было — мокрые простыни, наручники. Да у нас все с ней было в постели. Все, что только можно было пожелать.
Какого черта меня дёрнуло гулять?
Ах, экстрима захотелось?
Лучше бы, твою мать, с парашютом прыгал.
Лучше бы в закрытом клубе на бабки играл.
Все, что угодно лучше, чем то, что сделал я. Все, что угодно лучше.
— Рубен Савельевич, у нас все равно по-прежнему слишком много вопросов относительно всей этой ситуации. — Произнёс следователь, заходя в кабинет.
Следом за ним я увидел Ворошилова. Он обвёл меня недовольным, насторожённым взглядом и цокнул языком, выражая все своё отношение к этой ситуации. Рудольф сразу соскочил со своего места, протянул руку Ворошилову. Ворошилов ответил на рукопожатие, хлопнул по ладони и цокнул языком. В следующий момент у него в руках появилось освидетельствование и заключение.
— Господин следователь, мне кажется, процессуально вы нарушаете здесь не только весь ход событий, но и вполне себе много аспектов этого дела. Начнём с того, что изнасилование не зафиксировано. И второй момент — да, были выстрелы. — Ворошилов провёл взглядом вниз, вверх. — Ну, что я могу сказать? Ну, вот за это можем ответить. И то как-то хиленько. Что там у нас за неправильное хранение оружия и обращение с ним?
Я медленно встал со своего места, взмахнул рукой, отвечая на рукопожатие Ворошилова, и тот коротко качнул головой в сторону коридора, произнёс:
— Выйди, мне здесь надо пообщаться с господином.
И улыбка была такая, как у змеи. Если бы отвернулся, можно было бы сказать, что проглотит.
Через полтора часа недовольный Ворошилов вышел из кабинета следователя.
— Жопу свою вынес быстро к моей тачке. — Произнёс он, проходя мимо меня.
А когда оказался вместе с ним на парковке, Арс, сжав переносицу, произнёс:
— Гандон, мудло, псих! Последний раз я работаю с тобой.
Он швырнул мне в лицо бумаги и произнёс:
— В больничку катись, дебил. У тебя сепсис сейчас начнется.
Развернувшись, он прошёл к своей машине и рявкнул:
— Я, твою мать, от жены уехал и от ребёнка, чтобы твою жопу вытащить! Если ты ещё раз подставишься — пеняй на себя!
Я прикрыл глаза, и Рудольф подставил своё плечо.
— Сейчас в больничку. Сейчас в больничку.
— Нет, не в больничку. Надо понять, что Ворошилов накрутил.
— Он все сделал по красоте. У тебя отсрочка приличная такая по времени, как раз, чтобы прийти в себя.
— У меня ребёнок в больнице. Ещё мне нельзя в государственную, надо ехать к Салихову. Пусть капает. — Произнёс я, с трудом подбирая слова, и сделав шаг вперёд, понял, что асфальт ударил в морду.
Глава 35
Глава 35
Рубен.
У Салихова, в его маленькой медкомнате, пахло медикаментами, и казалось, этот запах влез даже в рот. Я постарался тряхнуть головой, но, начиная приподниматься, почувствовал, что в руке капельница.
— Очнулся. — Медленно выдохнул Артур и подошёл к кушетке.
— Сколько времени?
— Почти утро. Конечно, ты шороху с Рудиком навёл. Он тебя привезти привёз и всё было так, как я сказал: у тебя начался жар, и тебе нужно было прокапаться. Вот почему всегда слова медиков все воспринимают как что-то дебильное? — На вздохе спросил Артур и покачал головой. — Тебе сейчас получше? Там, я так понимаю, твоя женщина звонила в истерике. Она с дочкой уехала к старшему ребёнку в больницу. Ещё некто Ворошилов звонил. Но с ним разговаривал Рудольф. Поэтому сейчас я его растолкаю, и он тебе всё объяснит.
В голове трещало, а рука стреляла так, как будто бы мне её оторвало.
— Как долго это продлится?
— Ну, тебе нужен нормальный, хороший уход. Тебе нужны капельницы. Тебе нужно сделать всё возможное для того, чтобы организм сейчас не был в стрессе. А ты носишься, словно тебе двадцать лет. Рубен, тебе не двадцать лет. У тебя нет уже тех ресурсов, которые были до этого. Поэтому я не понимаю твоего ярого желания самоубиться, и обязательно в мою смену.
— Поставь ещё что-нибудь обезболивающее. Мне надо ехать. — Тихо произнёс.
Потому что надо было разобраться с тем, что там накрутил Ворошилов и Сашка. Самое главное — Сашка, что с ней, как она. Я понимал, что приблизиться к ней сейчас равно тому, что просто выпущу пулю ей в лоб. Хотя бы, может быть, созвониться, узнать.
Рудольф спустился ко мне примерно через минут двадцать. Сел и тяжело вздохнул.
— Ворошилов злой, как стадо гончих. Он такое орал, что мне даже стыдно повторить. Он из Москвы приехал утрясти несколько дел, и здесь я его дёрнул. Поэтому он пообещал, что такой договор о снятии претензий твоему адвокату передаст, что ты забудешь, как это — подходить к своей бывшей жене.
Ненавидел Ворошилова. Не любил с ним работать из-за его категоричности и, можно сказать, нечеловеческого чувства того, что все вокруг идиоты. Самомнение у него было размером с Эверест.
Как бы я тоже считал, что все вокруг идиоты, но никогда не предполагал, что сам окажусь одним из них.
— А потом, в самом финале, — продолжил Рудольф, опускаясь на кресло возле кушетки, — проорал, что у него появился его личный новый Бекингем. Что это значит?
Рудольф покачал головой, а я вспомнил дебильную присказку Ворошилова о том, что он никогда в жизни не болел за четырех мушкетёров, проститутку на троне и весь этот шквал имбицилов. Ему всегда по душе был только Ришелье. И, назначая кого-то своим новым Бекингемом, это говорило о том, что разобьёт.
Но поскольку с Ворошиловым у меня дела были постольку-поскольку, мне было по барабану, что он там порешал и что придумал.
— Мне бы в себя прийти. — Медленно произнёс и гулко сглотнул.
— Придёшь. Ничего страшного. Только мне
