что, когда он уйдёт, я снова останусь одна.
По крайней мере, сейчас у него нет другого выбора, кроме как общаться со мной. Не то чтобы я этого хотела. Но это… приятно делить свои страдания с кем-то ещё.
Позади них включаются яркие прожекторы, освещая ту часть дома, где находится главная гостиная.
Линкс смотрит на неё, приподняв бровь, и ему совсем не весело.
— Я мог бы спросить тебя о том же, — отвечает он.
Она склоняет голову набок, подражая его стоической отстранённости.
— Принеси мне выпить, и я отвечу на три вопроса.
— Я предпочитаю, чтобы мне рассказывали бесплатно, — невозмутимо отвечает он. После этого я перестаю его слушать.
Продолжают приходить новые люди. Один за другим. Как будто ворота открыты и сюда стекаются все жители ближайшего кампуса. На заднем плане внезапно начинает играть музыка — какой-то дерьмовый рэп, который был популярен в сети до моей смерти. Все тут же начинают кричать, выражая своё одобрение, и присоединяются к веселью.
Я смотрю на особняк, погрузившись в свои мысли и не слушая горячий спор между Линксом и девушкой. Я могла бы закричать, но единственный, кто меня услышит, — это демон, из-за которого я и попала в эту передрягу. Но именно этого я и хочу: кричать до тех пор, пока мои голосовые связки не начнут рваться. Пока во рту не пересохнет, а окна не задрожат от силы звука.
Вместо этого я не издаю ни звука. Я подавляю это чувство, и оно подкатывает к горлу.
Мимо меня в дом проходят другие люди. Это похоже на бесконечный поток, который затоптал бы меня, если бы я не была туманом. Поэтому я перестаю быть дымкой и направляю всю свою энергию на то, чтобы обрести форму.
Следующий человек, вошедший в дом, знает, что ему здесь не рады. Кровь отливает от его лица, когда он, спотыкаясь, проходит сквозь меня, становясь такого же синего оттенка, как небо перед грозой. Вся радость, которую он испытывал, исчезает с его лица, и прилив сил, который я ощущаю, почти заставляет почувствовать себя человеком.
Вот как я преследую людей.
Я мертва, но не бесполезна. Если эти придурки хотят разгромить мой дом, то так тому и быть. Они тоже законная добыча.
Я прорываюсь сквозь толпу, расталкивая всех на своём пути. Один за другим они отступают, чувствуя моё присутствие. Их шеи вытягиваются, они часто моргают и оглядываются по сторонам, как будто чувствуют дуновение ветра, которого не могут найти. И я нахожу его: первого придурка, который решил, что это хорошая идея — выбросить своё дерьмо на мой газон.
Грязные светлые волосы, в серых глазах ни одной полезной мысли, а на теле красная футболка спортивной команды, которая мне никогда не нравилась.
Я буду звать его Коннор.
Сегодняшний вечер — это шанс, и я была бы дурой, если бы упустила его. Поэтому, когда я врезаюсь в Коннора и его телефон вылетает у него из рук, я делаю так, чтобы он не успел его схватить, и ногой отправляю его в другую комнату, пока он ничего не заподозрил.
Я поднимаю телефон с пола и использую темноту в своих интересах, лавируя между людьми с ним в руке. По лбу стекают капли пота, пока я пытаюсь удержать устройство — оно такое тяжёлое, что может оторвать мне руку к чёртовой матери.
По спине пробегают мурашки, пока я бегу в противоположную часть дома, подальше от вечеринки, людей и громкой, непрекращающейся музыки.
Неважно, какое расстояние я преодолеваю, я всё равно чувствую, как вибрирует фундамент. Слышу их скрипучий смех, пока они поют, танцуют и делают то, чего мне никогда не довелось испытать. Я должна была быть такой, как они. У меня должны были быть друзья, я должна была ходить на вечеринки и улыбаться от уха до уха, когда они обещали мне приятные ночи. Я не должна была торчать в этом разваливающемся доме.
Вместо этого я украла чей-то телефон, заранее обдумав свой план.
Я пока не знаю, что именно я буду с этим делать. Может быть, на «Реддите» есть что-то, что поможет решить мою проблему. Или ведьма с «Этси», которая может стать ответом на мои молитвы.
Но как только я оказываюсь в свободной спальне и разблокирую телефон — к счастью, без пароля, — я пару раз рычу от досады, потому что он выскальзывает из рук. Когда мои пальцы порхают по экрану, я набираю имя своей сестры.
Пресса нашла, что сказать, когда у неё был день рождения. Дальше уже некуда, но я не доверяю ни одному из родителей. Они никогда не упустят возможности возвыситься, даже если для этого придётся использовать труп моей сестры в качестве ступеньки.
Мне нужно знать, сделали ли они это снова — использовали ли они Эллу в качестве рекламного трюка, чтобы ещё на пять минут оказаться в центре внимания, напомнить людям, что они всё ещё здесь, что Элдриты всё ещё обладают властью.
Я замираю, пока загружается экран, представляя всё, что они могли бы сказать. В лучшем случае они ничего не скажут. В худшем? От заголовков, появившихся в верхней части экрана, у меня внутри всё сжимается, а пальцы дрожат, когда я нажимаю на первую ссылку. С каждым прочитанным словом в моих венах разливается раскалённая ярость.
Они действительно дали интервью прессе. Только речь шла не об Элле.
Они обсуждали меня и моё «тревожное» исчезновение; дни, которые они провели, пытаясь связаться со мной.
Ярость бурлит и кипит во мне, пока я едва могу дышать. Какого чёрта они пытались связаться со мной… я что, наркоманка? Простите? Я могу понять, когда меня называют проблемным ребёнком. Сбежавшей из дома? Конечно, именно так они называли меня каждый раз, когда я исчезала в подвале.
Но наркоманкой? Я ни разу ничего не трогала, потому что каждую минуту из четырёх лет после прихода федералов я пыталась спасти Эллу. Даже когда она ушла, я держалась от них подальше.
Они впервые связались со мной с тех пор, как попали в тюрьму. Они разговаривали с Эллой, но не со мной. А теперь они ищут меня, и когда я не отвечаю, они сразу же предполагают, что я в запое?
Они сказали репортёру, что я украла прах Эллы, чтобы они не могли похоронить её вместе с остальными членами семьи, — как будто я какое-то чудовище, способное украсть человеческие останки. Если бы они поговорили с ней, то знали бы, что Элла даже не
