делали, когда пырнули меня ножом и подписали мой пожизненный тюремный срок?
Я делаю глоток и смотрю в стену.
Сэйбл уже давно ушла. У меня волосы встают дыбом, когда я представляю, как она развлекается с каким-то чёртовым человеком где-то в этом поместье. Поддавшись порыву, я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на взгляды, которыми меня одаривают, и комментарии по поводу моей одежды, и отправляюсь на поиски Сэйбл.
Что, если кто-то ещё увидит её — или, что ещё хуже, прикоснётся к ней? Если кто-то до неё дотронется, я переломаю ему все пальцы и сверну шею. Тидус любит грызть кости — он чует их запах за много миль. Для него это как Рождество, и, может быть, он даст мне передышку хотя бы на несколько недель.
Комната, в которую она меня привела, пуста, но запах смерти и демонических останков всё ещё ощущается. Я смотрю на то место, где она испустила последний вздох, и мои ноздри раздуваются от неприятного чувства, которое я испытываю. Я не могу понять, что это — возможно, сожаление? Раскаяние?
Она — причина, по которой я здесь, и я не должен чувствовать себя чертовски плохо.
Где, чёрт возьми, эта девушка? Стоит ли мне попытаться покинуть территорию? Я неизбежно найду её там. Думаю, отчасти мне скучно и хочется пошарить по особняку — может быть, я застану её за тем, как она ласкает себя, как делала это со мной.
Да. Хорошая идея. Это будет справедливо после того, как она хорошенько рассмотрела меня в такой компрометирующей позе.
Не то чтобы я остановился.
И не то чтобы она отвела взгляд.
Я выхожу из комнаты и проверяю остальные крылья, но там никого нет. Дойдя до самого дальнего коридора, где люди напиваются до беспамятства, я замираю, услышав какой-то грохот. Почувствовав её присутствие, я иду на звук и врываюсь в комнату, появляясь рядом с ней как раз в тот момент, когда она разбивает кулаком зеркало, и осколки разлетаются по полу.
— Что, блять, ты здесь делаешь?
Сэйбл оборачивается и смотрит на меня широко раскрытыми красными глазами. Меня охватывает тревожное чувство. Она чем-то расстроена, и я не хочу, чтобы причиной этого был я.
— Убирайся к чёртовой матери!
Я пригибаюсь, чтобы осколки разбитого зеркала не попали в меня, а затем отшатываюсь, когда она бросается на меня, размахивая окровавленным кулаком перед моим лицом. Схватив её за запястье, я прижимаю её к стене и прижимаю обе её руки к бокам.
— Успокойся.
Она плачет. Всё ещё плачет. Её глаза покраснели, щёки мокрые. Я хочу вытереть ей слёзы, но знаю, что, если я прикоснусь к ней, будет только хуже. Всё вокруг разрушено. Повсюду стекло. Рядом с одним из тех телефонов, что были у людей, лежит разбитая лампа, а экран телефона разбит вдребезги. Даже стул разлетелся на куски. Я знал, что она склонна к насилию, учитывая все те случаи, когда она нападала на меня, но что, чёрт возьми, произошло сейчас?
Уклоняясь от удара коленом по яйцам, я прижимаюсь к ней всем телом, чтобы она не причинила себе боль.
— Прекрати.
— Почему ты должен был убить меня? Почему? — кричит она, выплевывая каждый слог, а по её щекам текут слёзы.
Я молчу, видя боль в её голосе и глазах.
Я хмурюсь. — Ты поэтому злишься? Мы уже это обсуждали.
Она пытается оттолкнуть меня, но у неё не получается.
— Моя сестра мертва, придурок. И теперь я тоже мертва. Из-за тебя. Ты, чёрт возьми, причина того, что я такая. Во всём виноват ты!
Судя по тому, как громко она плачет и кричит, я не удивлюсь, если её услышит кто-то из людей.
Вопреки своей природе я обнимаю её достаточно крепко, чтобы она не вырвалась. Я кладу подбородок ей на голову и позволяю ей кричать, вопить и пытаться меня поцарапать. Она говорит, что ненавидит меня, что я чудовище. Из-за меня она в ловушке. Из-за меня она не смогла призвать свою сестру. Она расслабляется в моих объятиях, когда ни одна из её попыток не увенчалась успехом.
— Успокойся, — говорю я, на этот раз мягче. — Дыши.
Она снова пинается, и я сжимаю её крепче, но моя хватка ослабевает, когда она бьёт меня лбом в нос и откидывает назад.
Ебать.
Это было одновременно и раздражающе, и возбуждающе.
— Я потеряла сестру, — плачет она, вытирая щёки. — Она умерла, и всё, чего я хотела, — это поговорить с ней в последний раз, а ты отнял у меня эту возможность.
— Кажется, я тоже потерял брата, — тихо говорю я, почти шёпотом, и на мгновение мне кажется, что она меня не слышит.
Она перестаёт сопротивляться и тяжело дышит, глядя на меня блестящими карими глазами. Между её бровями появляется морщинка. Тишина затягивается, словно она обдумывает моё признание.
Губы Сэйбл дрожат, она открывает и закрывает рот, не находя слов.
— Что ты имеешь в виду? — наконец шепчет она.
— Когда меня убили и отправили в ад, мой брат остался один. Ему не о ком было заботиться. Моя мама умерла, и я стал его опекуном. И я… — Я замолкаю и сжимаю переносицу. — Я не знаю, что с ним случилось.
Она перестаёт плакать, но всё ещё тяжело дышит, а её глаза покраснели и опухли.
— Ты тоже потерял близкого человека.
— Да. Как я тебе и сказал, я украл то, что мне не принадлежало. Но если бы я этого не сделал, то потерял бы всё. Крышу над головой моего брата, еду в его желудке. Всё. Я бы всё это потерял.
— Почему ты не обратился в приют для бездомных или продовольственный банк?
Я наклоняю голову. — Боюсь, мы, возможно, из разных времён. Я родился не у богатых родителей.
— Это не меняет того, что мои родители — ужасные люди. — Она переносит вес с ноги на ногу. — А твои?
Моё плечо поднимается. — Оба мёртвы.
Она кивает. — Повезло.
Какого хрена это повезло? Какое детство должно быть у этой девчонки, чтобы она считала, что потерять родителей — это хорошо
— Я знаю, что тебя поднимет настроение.
Я беру её за руку, и она не сопротивляется, когда я тяну её из разгромленной комнаты в коридор, к парадной лестнице, чтобы понаблюдать за людьми.
После споров о том, стоит ли связываться с людьми, она сдаётся. Я прячусь за колонной, а Сэйбл подставляет кому-то подножку, и тот падает лицом вниз и в замешательстве оглядывается по сторонам. Затем она дёргает кого-то за ухо, вытаскивает руку парня
