кем общался, как проводил время. Что о нем думало начальство и другие заключенные. Возможно, это важно. Как насчет командировки на Колыму, товарищ подполковник?
– Рвешься? – ухмыльнулся Броницкий. – Забудь, Некрасов! Командировка – это дорого. Ты представляешь, где Колыма? Глушь, Восточная Сибирь…
– Мы тоже в Сибири, – напомнил Андрей.
– Да что ты привязался с этой Колымой? – рассердился Броницкий. – Лучше не зли меня, капитан! Ты нас без штанов оставишь. Карту видел? Где Колыма – и где мы? Там бардак, концов не найдешь, половина зэков уже разъехалась. Вы просто неделю потеряете. Позвони в краевое управление ГУЛАГа, задай свои вопросы. Может, те и ответят.
– Хорошо, товарищ подполковник, – не стал настаивать Андрей. – Наверное, вы правы. Зыбко все это…
– Хоть что-то понимаешь, – проворчал Броницкий и насупился, задумался. Потом поднял глаза и спросил: – Насчет фабрикации дела Полякова… не перегибаете?
– В каком это смысле, товарищ подполковник?
– Крамолой попахивает, Некрасов… Отдаешь себе отчет, что нас с потрохами сожрут? Не припомню, чтобы нам отдавали приказ очернять светлый образ советского чекиста. Согласен, были ошибки, отдельные недочеты, так сказать… Но чтобы вот так, выдумать от начала и до конца… Эти люди, которых убили… Они же верили, что поступают правильно…
– Вы серьезно, товарищ подполковник? Сами придумали, а потом поверили?
– Да что ты мне антисоветчину втюхиваешь?! – разозлился Броницкий. – Кто дал тебе право? Как бы ты сейчас жил, Некрасов, если бы не было революции?
– Товарищ подполковник, я не антисоветчик, – возразил Андрей. – И вы прекрасно об этом знаете. Но что было, то было. Дела фабриковались в массовых количествах. За что, по-вашему, расстреляли товарищей Ягоду, Ежова, а затем и товарища Берию Лаврентия Павловича? Именно за то, что их аппараты занимались произволом, невиновных сотнями тысяч отправляли в лагеря. А тех, кто высказывал правду, обзывали антисоветчиками. Все-таки нашлась на них управа. К сожалению, не на всех… И вот теперь кто-то массовыми убийствами восстанавливает то, что он считает справедливостью. Дело Полякова сфабриковали от и до. Вы ведь тоже знаете, товарищ подполковник, что происходило в те годы?..
– Все, замолчи, не хочу ничего слышать, – пробурчал Броницкий. – Так ты сейчас бог знает до чего договоришься. Был бы жив Василий Иванович Головаш – он бы тебе сейчас такое устроил… К делу давай. Нашли того свидетеля на реке?
– Никак нет, товарищ подполковник. Как в воду канул гражданин Никифоров. Последнее, до чего додумался Пантелей, – ходит по моргам, осматривает невостребованные трупы. Кто-то тонет, кто-то горит. Там, в принципе, мало кого можно опознать, зато впечатлений – на весь день…
– Заканчивай это дело, Некрасов. Незачем растрачивать драгоценные ресурсы.
Андрей чуть не рассмеялся – ресурс, конечно, бриллиантовый.
– Ты понимаешь, что я должен обо всем доложить наверх? И это без вариантов.
– Понимаю, товарищ подполковник. Может, все-таки… немного потянете?
– День, от силы два. Больше не могу, уж извиняй. Все, иди работать.
– Слушаюсь, товарищ подполковник. Результаты будут – обещаю.
– Жду с нетерпением, – не удержался от издевки Броницкий.
В отделе присутствовал только Сиротин. Он стоял, полный мрачных мыслей, у открытого окна и курил, сбрасывая пепел на молодое пополнение, которое муштровал под окном старшина Пахомов. Андрей подошел, встал рядом:
– Рассказывай!
Сиротин долго молчал, кривился, потом спросил:
– А ты сам не понимаешь?
– Что именно я не понимаю? Я много чего не понимаю. Поляков невиновен – любое насилие его мировоззрение отвергает. Он всех готов понять и простить. И даже в последнем негодяе ищет что-то человеческое. Он – Христос, понимаешь? Анна тоже не при делах – не та фигура. С кем поведешься, как говорится…
– Убийца тоже невиновен, – прервал Андрея Сиротин. – Кем бы он ни оказался, считаю, что он поступает правильно. Изживать надо эту сволочь с нашей земли…
– Серьезно? – удивился Некрасов. – А как же социалистическая законность, которой мы с тобой присягали?
– Законность – это хорошо, – не растерялся коллега. – И правильно. Но как быть в тех случаях, когда она не помогает? Ты знаешь не хуже меня, что этих людей закон не накажет. Никогда. Грамоты, медали, благодарности за добросовестную службу – это пожалуйста… Тебе не противно, командир? Они убивали людей, как те же фрицы, ломали судьбы миллионов семей… И после всего сотворенного живут и в ус не дуют – хорошее жилье, машина, положение, считают себя порядочными людьми… Прости, не могу их считать ни в чем не повинными жертвами. Сволочи они! Повторяю, я не осуждаю убийцу, он все делает правильно. Хочешь, увольняй, но… надеюсь, поймешь.
– Ты отказываешься работать?
– Нет, но… Не знаю.
Некрасов внимательно смотрел на своего товарища. Тот выбросил сигарету (на молодое пополнение), стоял неподвижно, сжав губы. От него исходила какая-то убийственная аура, бог знает что творилось у него на душе. Спокойно находиться рядом было невозможно, в желудке тоже начинало что-то ворочаться.
– Я не враг, командир, ты знаешь, не антисоветчик. Честно воевал, честно делаю свою работу, – продолжил Сиротин. – Я верю в советскую власть, но не верю людям, которые вцепились в нее мертвой хваткой и творят чудовищные вещи. С нами творят, командир, с такими, как Поляков и миллионы ему подобных…
Веньку Дорохова, однополчанина моего, – мы с ним дружили, не разлей вода были – особист арестовал за то, что тот послал его по всей парадигме. Приказывал в атаку идти, на пулемет, на верную смерть. Там надо было подождать пару минут – наши уже в обход ползли, чтобы пулеметчиков гранатами забросать. Объясняли особисту, а тот ни в какую, уперся как баран: в атаку, за Родину, за Сталина. Обложил Венька особиста и не пошел никуда и других не пустил – кто тот вообще такой, чтобы ему приказывать? Пулеметчиков забросали, все нормально закончилось. А Веньку на следующий день под белы ручки – и к стенке. За трусость, за отказ выполнять приказ. Целая кодла привалила в фуражках. Мы поделать ничего не могли. Венька глазам своим не верил, когда на него наган наставили. Отчаянный был парень, но с головой. А что ты хочешь – военное время, без суда и следствия. Я бы сам эту сволочь пристрелил – планировал потихоньку, да он возьми и сдохни. Не в бою, а снаряд шальной рядом с ручьем бабахнул, где он подмышки мыл… И таких историй, командир, – хренова туча. Паразиты! Сами не воюют, а цепляются к фронтовикам по сущей ерунде, считают, что им можно, они вправе распоряжаться нашими судьбами, им, дескать, партия карт-бланш выписала…
– А депутат Нестеренко? – тихо спросил Андрей. – Нормальный мужик, всю жизнь руководил производством, в горсовете решал хозяйственные вопросы. Детсад на Каменской пулей построили
