как ланиты девы вспыхивали нежным, пунцовым румянцем.
Рори же, пускай и тщился сохранить на челе подобающую воину суровую сдержанность, был не в силах сокрыть того дивного блеска, что озарял его очи всякий раз, когда они останавливались на прекрасной заложнице судьбы.
«Воистину... предо мною расцветает Мерсийская роза...» — с мягкой, сострадательной улыбкой размышляла Элис, наблюдая за сей безмолвной идиллией.
Однако вслед за тёплой мыслью в её душу закрадывалось горькое предчувствие. Она слишком хорошо знала законы престолов, дабы не ведать: судьба Мильдрит не принадлежала самой деве. Державный дядя Элис, король Эдуард, несомненно, уже наметил для неё брачный союз, продиктованный холодным расчётом и выгодой короны. И от сей думы, предвещавшей крушение юных надежд, сердце Элис невольно сжималось в тягостном предчувствии.
Когда впереди, сквозь морозную дымку, наконец проступили контуры замка — его серые, надёжные стены, укрытые первым дыханием зимы, — Элис глубоко вздохнула, и этот вздох был полон невыразимого облегчения. Лишь в сей миг она по-настоящему осознала, что скитания окончены.
Они въехали во внутренний двор под протяжный скрип поднимаемой решетки и размеренный звон подков по камню.
— Пресвятая Дева... Благодарю Тебя! Как же отрадно быть дома! — воскликнула она, и в её серебристом голосе, обычно столь сдержанном, зазвучали искренность и свет, тронувшие сердца всех присутствующих.
Слуги и челядь уже высыпали навстречу своим хозяевам. На их лицах читалась неподдельная радость; они низко кланялись, спеша принять поводья и тяжёлые дорожные плащи. Возвращение леди Элис было для них не просто исполнением долга — в её лице в замок возвращались милосердие и тот благородный порядок, к которому они привыкли. И в этом суетном круговороте приветствий и голосов Элис, стоя подле Джеймса, впервые в жизни ощутила, что сия цитадель может стать для неё не только местом тягостных обязанностей, но и обителью истинного счастья.
Вечерняя трапеза протекала в глубоком спокойствии, почти в безмолвии — казалось, каждый из сидевших за столом ещё пребывал во власти недавних потрясений. Лорд Джеймс выказывал супруге самое предупредительное внимание; он был немногословен, однако взоры, коими он одаривал Элис, были исполнены такого живого тепла, какого она не знала за всё время их брака.
И всё же, когда огни в зале угасли и они разошлись по своим покоям, в душу Элис вновь закралась незваная гостья — тень былой неуверенности. Какие перемены сулит ей грядущий день? Она всем сердцем радовалась перемене в муже, его нежданной заботе и ласке... но слишком долго её душа томилась в ледяной пустыне отчуждения, дабы уверовать в сие внезапное лето без тени сомнения и страха.
В её покоях воцарилось благодатное тепло. Служанка Джейн, верная своей привычке, не умолкала ни на мгновение, поверяя госпоже свои чувства:
— О, миледи, нет слов, дабы выразить нашу радость от вашего возвращения! С того самого часа, как сей нечестивец дерзнул похитить вас, я не знала сна, беспрестанно вознося молитвы о вашем спасении… И матушка-настоятельница, да хранят её небеса, неустанно укрепляла мою слабую веру… А уж милорд, о, милорд…
В сей миг речи её были прерваны появлением слуг, вносивших тяжёлые ушаты с дымящейся водой. Белесый пар поплыл к резному потолку, наполняя комнату влажным, обволакивающим теплом. Когда же приготовления к омовению были завершены, Элис тихо промолвила:
— Довольно, оставьте меня.
Слуги с почтением склонились и направились к выходу.
— Погоди, Джейн, — добавила она, и тень былой заботы скользнула по её лицу. — Отыщи моё лавандовое мыло, привезённое из заморских земель… пусть его немедля отнесут в покои милорда.
Один из слуг, замерший у порога, в нерешительности замялся.
— Простите мою дерзость, миледи, но милорд уже изволил совершить омовение… и тотчас удалился в усыпальницу… — Он осёкся под строгим, предостерегающим взглядом Джейн.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 14)
Джеймс и Элис.
Дни, последовавшие за возвращением, точно были озарены кротким сиянием зимнего солнца. Снег лёг на землю безупречным покровом, сокрыв под собою следы минувших тревог, и в этом белом безмолвии жизнь цитадели обрела нежданное умиротворение. Ветви деревьев в саду искрились хрупким инеем, а редкие лучи светила, пробиваясь сквозь стеклянные своды, наполняли пространство холодным, но чистым блеском.
В сию пору лорд Джеймс не скупился на проявления нежности. Он словно тщился вознаградить супругу за годы пренебрежения, и Элис жила в лучах его заботы, точно в тепле долгожданного очага. Её сердце, ещё недавно скованное льдом отчаяния, ныне раскрывалось навстречу счастью — тихо, но неуклонно.
Они часто предавались совместным прогулкам, забывая в эти часы о суете мира. И в один из таких дней, когда морозный воздух был прозрачен, точно горный хрусталь, Элис, отстав на несколько шагов, невольно стала свидетельницей тайного объяснения.
Среди заснеженных кустов, у низкой каменной ограды, стояли двоё — Рори и Мильдрит. Юноша, чья горская сдержанность была общеизвестна, ныне казался охваченным глубоким волнением. Он сделал решительный шаг вперёд и вдруг, повинуясь порыву благородного сердца, преклонил колено на девственный снег.
— Леди Мильдрит, — произнёс он, и голос его, пускай и твёрдый, дрожал от искреннего моления. — Я вознамерился испросить вашей руки у вашего дяди, могущественного эрла Леофрика... Но прежде я молю — скажите мне сами: согласны ли вы связать свою судьбу с моей?
Мильдрит замерла, точно поражённая стрелой Амура. Её бледное лицо сделалось ещё белее, а в очах заблестели слёзы смятения.
— О... — едва слышно выдохнула она. — Я... я более всего на свете желаю сего союза... быть подле вас... — Она печально опустила взор. — Но сердце моё полнится страхом. У дяди...и у самого короля Эдуарда, несомненно, иные замыслы. Мои земли и мой род вновь могут стать предметом корыстной игры... чужой воли, лишённой милосердия.
Рори стремительно поднялся с колен.
— Мильдрит! — воскликнул он, приближаясь к деве. — Мой род древен и богат. У меня в достатке земель, за замком стоят верные люди, а сундуки полны серебра. Мне не надобно ваше приданое, и я не алчу ваших владений.
Он говорил просто, без напыщенности, но в словах его чувствовалась та первозданная сила, что порой превосходит королевские указы.
— Для нашего счастья довольно того, чем я уже владею... и того, что вы будете со мною рядом.
Мильдрит подняла на него взор — и в глубине её глаз, точно искры на дне колодца, блеснули слёзы, но то была уже не горечь страха, а сияние нежданного упования.
— О... — прошептала она, и голос её был подобен шелесту листвы. — Я бы с готовностью отринула и титулы, и земли, и самоё имя... лишь бы обрести право быть
