подле вас.
В это роковое мгновение под ногой Элис предательски хрустнула сухая ветвь. Звук этот, едва различимый в иное время, в хрустальной тишине зимнего сада прозвучал подобно громовому раскату. Мильдрит испуганно вздрогнула, точно пойманная птица, а Рори резко обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Они долго всматривались в застывшие, заиндевевшие аллеи, ища нарушителя их уединения, — но Элис, укрытая тенью столетних тисов, осталась невидима.
Мгновение спустя, повинуясь единому порыву и не обменявшись ни словом, влюблённые поспешили к спасительным стенам замка. Лишь цепочка быстрых следов на девственно чистом снегу свидетельствовала о том, что здесь только что решалась судьба двух сердец.
Элис стояла неподвижно, провожая взглядом их удаляющиеся фигуры. Снег под их ногами пел свою тихую, скрипучую песнь, которая вскоре затихла за поворотом аллеи. Зимний сад вновь погрузился в безмолвие — ясное, звенящее, словно сама природа в торжественном оцепенении внимала сокровенным думам леди. Она задумчиво опустила взор, и тень грустной мудрости легла на её чело.
— О чём задумалась, моя леди? — раздался за её спиной голос Джеймса.
Он приблизился почти бесшумно, и в его тоне, обычно столь суровом, ныне слышалась мягкая, едва уловимая улыбка. Элис медленно обернулась к нему.
— О любви, мой лорд… — ответствовала она вполголоса. — О том дивном и хрупком счастье — быть любимой и самой питать сие чувство в сердце…
Джеймс посмотрел на неё долгим, испытующим взором, точно стремясь запечатлеть в душе каждое её слово.
— Элис… — произнёс он, и лицо его вмиг приняло выражение глубокой серьёзности. — Любимая моя… молю, отринь горькие воспоминания и прости мне былую холодность. Я был безумцем, столь долго держа своё сердце под замком и не желая признаться самому себе… что оно уже бесконечное время принадлежит лишь тебе одной.
Он сделал решительный шаг навстречу супруге.
— Прости меня, любовь моя…
И, склонившись к её лицу, он запечатлел на устах Элис нежный, трепетный поцелуй. Леди смежила веки, отдаваясь этому мгновению высокого чувства.
— Простила… — сорвалось с её губ едва слышным вздохом. — Сердце моё давно простило тебя…
На краткий миг между ними воцарилась тишина — живая, дышащая теплом их душ. Но внезапно Джеймс разразился радостным смехом — лёгким и беспечным, точно у юноши, — и, не предупредив, внезапно подхватил её на руки.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 15)
Вестминстер.
Кабинет Его Величества отличался суровой простотой, чуждой суетной роскоши. Стены, облачённые в тяжёлые дубовые панели, украшали лишь строгие распятия да старинные шпалеры, повествовавшие о библейских деяниях. Узкие стрельчатые окна впускали бледный зимний свет, застывавший на длинном столе, обременённом свитками и тяжёлыми печатями. В глубине покоев возвышался резной трон — скорее седалище мудреца, нежели престол владыки. В очаге ровно теплилось пламя, наполняя комнату благодатным теплом.
Король восседал за столом, задумчиво перебирая пергаменты.
— Вот письмена, кои я удостоился получить, — произнёс он негромко, но веско. — Каково будет твоё суждение о них, Эдита?
Королева, стоявшая подле супруга, приняла послания и вновь погрузилась в чтение. Лик её хранил безмятежность, подобающую сану, однако в очах отражалось напряжённое раздумье.
— Государь мой, ежели дозволено мне будет высказаться… — начала она.
Эдуард в знак согласия медленно опустил веки.
— Что ж… пускай Господь покуда не сподобил меня познать радость материнства, сердце моё сопереживает кручине леди Элис, — мягко продолжала Эдита. — Я полагаю благоразумным дозволить лорду Ричарду навестить отеческий кров. Он отрок достойный, и сам Малькольм Шотландский выказывает ему своё благоволение…
Она на мгновение умолкла, переворачивая лист хрустящего пергамента.
— Но что до прошения леди Элис касательно её подопечной… — прибавила она вполголоса и осеклась.
Король вскинул взор.
— Да, именно сие обстоятельство занимает меня. Продолжай, Эдита.
Королева едва слышно вздохнула.
— Здесь дело обстоит куда сложнее. Нам, дочерям знатных родов, надлежит превыше всего блюсти долг перед короной… — произнесла она с оттенком сдержанной серьёзности. — Разумеется, порывы юности… и явление столь отважного избавителя… — Тень мимолётной улыбки коснулась её уст. — Однако сей лорд Рори — муж высокого полёта. Подобно прежнему жениху девы, в его жилах течёт кровь датских королей; он состоит в родстве с домом Макбетов и связан узами крови с норвежским престолом. Но что для нас всего важнее — он не питает к нам вражды.
Она вновь умолкла, задумчиво качнув головой.
— Воистину, государь, я в великом затруднении.
В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев.
Король Эдуард медленно провёл пальцами по краю пергамента, словно стремясь на ощупь взвесить тяжесть изложенных в нём судеб.
— Да будет так, — наконец промолвил он, и голос его, бесстрастный и ровный, положил конец долгому раздумью. — Я внял твоим речам.
Он отложил письма в сторону, и этот жест был исполнен той властной окончательности, что присуща лишь помазанникам Божьим.
— Отроку будет дозволено покинуть двор, дабы навестить отеческий дом. И вместе с ним в Камбрию отправится моё незыблемое решение.
Королева Эдита подняла на него взор, в коем сквозило мягкое, подобающее её сану любопытство.
— Государь мой… дозволено ли будет узнать, какой жребий уготовали вы этим душам?
В очах короля на мгновение промелькнула тень тонкого удовлетворения — предвкушение удачного хода в шахматной партии жизни.
— Я дарую этим влюблённым шанс, — изрёк он со спокойствием мудрого судии. — Однако сие милосердие будет обременено моими условиями.
Эдита смиренно склонила голову, и на устах её заиграла едва приметная улыбка.
— Ах, государь… ваша мудрость воистину превыше всяких похвал.
Король милостиво кивнул, уже погружаясь мыслями в грядущие государственные заботы.
— А теперь, Эдит, оставьте меня наедине с секретарём. Нам надлежит облечь мою волю в плоть указов.
— Как вам будет угодно, мой король.
Она присела в глубоком поклоне и бесшумно покинула покой, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый шелест шёлка. В кабинете вновь воцарилась тишина — та самая глубокая и торжественная тишина, в коей рождаются решения, предрекающие судьбы целых провинций и простых человеческих сердец.
Лорд Ричард Корвид.
Юный Ричард держал путь к родному порогу.
Минуло полгода — долгих, бесконечных месяцев, тянувшихся тоскливо, точно зимние сумерки в пустошах. За сие время отрок возмужал духом, постигая науки, коим обучают лишь в преддверии трона. Его наставляли искусству придворного обхождения, умению взвешивать каждое слово и проницательно взирать на мир... однако никакие уроки мудрецов не могли унять щемящей тоски по отчему дому.
В первые седмицы пребывания при дворе всё казалось ему чуждым и враждебным: и надменные лики сановников, и вкрадчивые голоса придворных, и суровый этикет. Окружение короля было подобно хитросплетённому клубку змей, где за ласковой улыбкой таилась
