по ледяным пустошам, а жена его нашла смерть в той же резне. О судьбе их дочери Стейнмор предпочёл забыть.
Элис вновь взглянула на мёртвый балдахин. Возможно, эта комната когда-то принадлежала той пропавшей девочке. Стейнмор был бездонной пропастью, глотавшей людей и судьбы. Здесь пролегали тайные тропы беглецов в Альбу и Ирландию — дороги, где искали спасения, а находили лишь безымянные могилы.
Тихий, прерывистый всхлип вернул её к действительности.
Юная Мильдрит, коей едва минуло шестнадцать вёсен и чья красота только начинала распускаться, подобно весеннему первоцвету, сжалась в комок у её ног. Бледность её чела и застывшие в глазах слёзы красноречивее всяких слов говорили о переполнявшем её ужасе.
«Она могла бы быть моей дочерью…» — с нежностью и горечью подумала Элис.
В этот миг из тайников её души всплыло полузабытое воспоминание — первый поцелуй, целомудренно отданный юному франкскому графу. То было единственное мгновение в её жизни, когда она чувствовала себя не заложницей политики, а любимой. Она едва слышно вздохнула. У этой бедной девочки не было даже такого утешения — лишь цепи договорного брака, сменившиеся цепями плена.
«Господь — наше единственное прибежище в этом вертепе разбойников», — прошептала Элис, стараясь унять дрожь в руках. — «Если наши послания достигнут цели, спасение ещё возможно...»
— О, леди Элис! — с надрывом воскликнула Мильдрит, и голос её дрогнул под тяжестью невыплаканных слёз. — Какая участь уготована нам в этом вертепе? Смерть была бы милосерднее позора, а я… я более всего страшусь бесчестия!
Элис обратила на неё взор, в котором кроткая печаль сочеталась с непреклонной твёрдостью, подобающей её высокому роду.
— Дитя моё, отриньте малодушие, — произнесла она, и в голосе её прозвучала сталь. — Помните, что отчаяние есть тягчайший из грехов, недостойный христианской души.
Она придвинулась ближе, и шорох её платья в тишине заброшенных покоев прозвучал как тихий призыв к стойкости.
— Преклоним же колени перед Престолом Всевышнего и испросим заступничества у Пресвятой Девы. Пусть Небеса укрепят наш дух в час испытаний. Я верю — и вера моя непоколебима, — что помощь уже спешит к этим угрюмым стенам. И мой венценосный дядя, и мой благородный супруг не оставят нас в руках этих нечестивцев.
Элис коснулась руки девушки, и это прикосновение было исполнено такой величественной уверенности, что Мильдрит невольно притихла.
— Мужайтесь, — добавила она с едва уловимой улыбкой.
С этими словами леди Элис опустилась на холодные плиты пола. Сквозь мрак и запустение разорённой комнаты её голос зазвучал негромко, но с той истовой силой, что способна сокрушать преграды. Вскоре и Мильдрит, всё ещё содрогаясь от редких всхлипов, склонилась рядом. Их молитва, подобно слабому, но чистому пламени, возносилась к небесам — последняя нить надежды, связывающая узниц с миром, где ещё правили честь и закон.
* * *
— Вот и Стейнмор, — промолвил эрл Годвин, осаживая своего боевого коня на гребне пологого холма.
Перед взором воителей предстала суровая и величественная картина. На каменистом возвышении, точно порождение самой дикой природы, высилась цитадель — грубая, тяжеловесная кладка её стен казалась продолжением скал. Башни, приземистые и мощные, угрюмо взирали на пустошь, а у подножия змеился ров, наполненный застоялой, мутной водой. Ветер с присвистом гулял в расщелинах камней, принося с собой горькое дыхание очагов и сырость болот.
— Истинное гнездо разбоя и прибежище для тех, кто поставил себя вне закона, — добавил Годвин, и суровая складка пролегла между его бровей.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 10)
Стейнмор.
* * *
Эрл Годвин отдал приказ к привалу. С наступлением сумерек, когда тени удлинились и поползли по склонам, воины с быстротой, рождённой в походах, разбили лагерь у подножия холма. Один за другим вырастали шатры, зажглись костры, и вскоре над застывающей землёй потянулись сизые струи дыма, смешиваясь с промозглой сыростью поздней осени. Трава подернулась инеем, и в каждом порыве ветра чудилось ледяное дыхание грядущей зимы.
В главном шатре, где колеблющееся пламя факелов выхватывало из темноты суровые лица, собрались лорды.
— Каков будет наш приговор этому гнезду разврата? — вопросил лорд Джеймс, устремив взор на Годвина.
Эрл тяжело опёрся на стол, где был расстелен грубый рисунок местности. Морщины на его челе казались глубже прежнего.
— Не помышлял я, — заговорил он медленно, и в голосе его прозвучала неизбывная печаль, — что на закате дней моих Господь судит мне обнажить сталь против собственного сына. Ведь он мой первенец... плоть от плоти моей... мой наследник.
Он плотно сжал губы, точно отсекая минутную слабость, и продолжил с прежней властностью:
— Однако сей безумец преступил все законы божеские и человеческие. Мы станем искать брешь в его оплоте. Осмотрим ров, изучим кладку стен... не может быть, чтобы твердыня сия не имела изъяна.
В этот миг снаружи донесся шум, и не успели лорды обернуться, как полог шатра распахнулся. В круг света вошёл молодой шотландец — муж высокого роста и крепкого сложения, чья спокойная уверенность и открытый взор выдавали в нём истинного сына гор.
— Приветствую вас, благородные лорды, — произнёс он, и голос его был твёрд. — Я — Рори Мак Гилле-Бригте, внук достопочтенного лорда Торберна. Я прибыл сюда, вняв призыву лорда Джеймса.
Годвин прищурился, пристально вглядываясь в пришельца, а затем милостиво кивнул:
— Сын лорда Грегора? Приветствуем тебя. Займи своё место в нашем совете.
Рори с почтением склонил голову и подошёл к столу. Ему вкратце изложили суть их бедственного положения. Горец слушал храня молчание, лишь изредка переводя проницательный взгляд с одного лица на другое. Когда же рассказ был окончен, он на мгновение погрузился в раздумья, а затем на его устах заиграла едва заметная, лукавая улыбка.
— Я дерзну предложить вам путь, о коем вы и не помышляли, — промолвил он.
Лорды обменялись недоуменными взглядами.
— Говори, мы слушаем тебя, — коротко бросил Джеймс.
Рори величественно склонил голову, и взоры лордов обратились к нему с невольным почтением.
— Когда путь наш пролегал мимо разорённой обители, и мы не обрели там ни вас, лорд Джеймс, ни леди, — начал он свой сказ, — стопы наши направились к ближайшему селению. Там, из уст запуганных смердов, мы почерпнули сведения о здешнем тэне и о тех беззакониях, коими он пятнает своё имя.
Лицо молодого горца омрачилось, точно на него пала тень грозовой тучи.
— Здешний люд пребывает в нескончаемом трепете. За малейшую провинность Ульф платит кровью, а юные девы бесследно исчезают за угрюмыми стенами его твердыни, точно в пасти мифического чудовища.
В шатре воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим треском факелов.
— Когда мы уже готовились
