холодной тишине предрассветного часа.»
Лорд Джеймс очнулся от сна, и впервые за долгие годы давняя боль, казавшаяся прежде неисцелимой, растаяла, словно прошлогодний снег под весенним солнцем, оставив после себя лишь непривычную, почти забытую лёгкость. Он лежал неподвижно, затаив дыхание и прислушиваясь к этому дивному обновлению своей души, точно путник, обретший долгожданный приют.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 8)
Джеймс.
Джеймс спешил. Его отряд шёл на пределе возможностей, но, едва показалась обитель, он всё понял — ещё до того, как спешился и ступил на её землю.
Ноябрьский ветер гнал по двору пепел и обрывки соломы. Там, где прежде стояли скромные жилища паломников, теперь чернели обугленные остовы. Каменная церковь выстояла лишь чудом: кровля была проломлена, двери сорваны с петель, а внутри зияла пустота разорения. Воздух, пропитанный гарью и холодом, казался густым, а море за стенами ревело глухо и тяжело, точно отпевая павших.
Оставив людей снаружи, он вошёл в часовню.
Там царил хаос: опрокинутые скамьи, осквернённый алтарь, потемневшие от копоти лики на стенах. Там, где ещё недавно возносились молитвы, теперь властвовала мёртвая тишина.
Элис не было.
Джеймс медленно прошёл к центру и, не в силах больше держаться, опустился на колени прямо посреди растерзанной святыни.
— Господи… — выдохнул он, до белизны сжимая кулаки. — Дай мне сил… только бы она была жива…
Голос сорвался, превратившись в хрип.
— Что за рок… — прошептал он. — И вторую жену не смог уберечь…
В этот миг за его спиной раздался слабый, но твёрдый женский голос:
— Свен со своими псами пришёл на рассвете.
Джеймс стремительно обернулся, потревожив тяжёлое безмолвие осквернённого храма. У входа, опираясь на дорожный посох, застыла скорбная фигура. То была достопочтенная мать-настоятельница Эдигифа; её одеяния, некогда безупречно чистые, ныне были осквернены кровью и пеплом пожарища, однако ни телесные страдания, ни само неистовство врагов не сумели сломить её гордой и благородной осанки.
— Он направил своих нечестивцев прямо на обитель, — произнесла она, с видимым усилием преодолевая разделяющее их расстояние. — Грозным окриком он дозволил им чинить грабёж и предавать всё огню…
На мгновение настоятельница смежила веки, точно собирая в кулак остатки жизненных сил, прежде чем продолжить своё горестное повествование:
— Но леди… благородная леди Элис… отринув страх, дерзнула преградить им путь. Она заклинала их прекратить бесчинства и открыла своё имя, надеясь на милосердие, подобающее её сану.
В слабеющем голосе старицы проскользнула тень невольного восхищения мужеством несчастной.
— Тогда сей изверг разразился дьявольским хохотом… и участь её была предрешена. Подобно приснопамятной леди Мильдрит, она была уведена в позорный плен.
Джеймс в безмолвной ярости стиснул кулаки так, что костяшки побелели.
— Куда направил он стопы свои? — отрывисто вопросил он, и голос его прозвучал подобно удару стали о сталь.
— В Стейнмор, — отвечала Эдигифа. — К гнезду таких же бесчестных наёмников, лишённых страха Божьего и совести, каков и он сам.
Мучительно превозмогая немощь, она воздела десницу и осенила лорда святым крестом.
— Спешите, сын мой. Грядите на спасение своей супруги, и да пребудет с вами заступничество Небес.
Джеймс почтительно склонил голову, принимая благословение.
— Примите мою признательность, матушка, — глухо отозвался он.
Когда он выпрямился, в его взоре не осталось и следа прежнего смятения — лишь холодная, непреклонная решимость воина, идущего на правый суд. Не проронив более ни слова, он скорым шагом покинул разорённую святыню, выходя навстречу свирепому ноябрьскому ветру и грядущей битве.
Покинув осквернённые своды часовни, лорд Джеймс замер на пороге, устремив испытующий взор в туманную даль, где небо сливалось с холодной сталью моря. Осенний ветер продолжал свой заунывный танец, взметая клочья седого пепла, как вдруг на дороге, ведущей к обители, взметнулось густое облако пыли, предвещая появление всадников.
Вскоре из серого марева вынырнули грозные силуэты воинов. То был стройный и внушительный отряд, чьё движение обличало железную дисциплину ветеранов многих сражений. Над их головами, тяжело колыхаясь на ветру, плыли стяги с благородной эмблемой дома Годвина, могущественного эрла Уэссекса. Бледные лучи осеннего солнца тускло играли на кольчатых бронях и стальных оголовьях копий, кои воины держали с безупречной прямотой. Кони их, могучие и статные, шли ровным, тяжёлым шагом, оглашая окрестности мерным гулом копыт.
Джеймс подал знак своим соратникам и, не медля ни мгновения, направил коня навстречу прибывшим. Когда расстояние между ними сократилось, от строя отделился всадник на статном боевом скакуне. Перед Джеймсом предстал сам эрл Годвин — муж, убелённый сединами, но сохранивший крепость дуба и властную осанку истинного правителя; в его суровом взоре читались опыт и привычка повелевать.
— Приветствую тебя, лорд Джеймс, — пророкотал эрл, осаживая своего разгорячённого коня.
— И я вас, почтенный эрл Годвин, — отозвался Джеймс, склоняя голову в знак глубокого уважения. — Увы, мы прибыли слишком поздно… Моя супруга Элис и благородная леди Мильдрит пребывают в позорном плену у вашего сына. Мать-аббатиса поведала, что он направил свой путь к Стейнмору — сему притону висельников и разбойников.
Чело Годвина омрачилось гневом, и он глухо выругался сквозь стиснутые зубы.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 9)
Стейнмор.
* * *
Покои, ставшие для них клеткой, некогда, вне всякого сомнения, принадлежали высокородной даме. Печать женского присутствия, пускай и тронутая тленом, угадывалась в каждой детали этого скорбного жилища. Над массивным ложем призрачными знаменами свисали лохмотья балдахина; некогда он пламенел нежным розовым шёлком, ныне же превратился в серую пыль, едва удерживающую следы прежнего изящества. На стене, точно тусклое зеркало минувших дней, висела медная пластина — потемневшая от небрежения, но сохранившая ту основательную прочность, что сопутствует истинному достатку. Под ногами лежал некогда драгоценный мех, ныне же — лишь жалкая подстилка, пропитанная сыростью северных туманов.
В каждом углу этой заброшенной горницы Элис видела следы жизни, насильственно прерванной. Там, где прежде царил уют хозяйки дома, ныне воцарилось безмолвие запустения.
Элис передернуло. Память, точно незваный гость, воскресила в мыслях кровавую зиму 1047 года. Пока граф Сивард Нортумбрийский увязал в шотландских снегах, вырезая людей Макбета, север остался без присмотра. Гарнизоны ушли, бросив перевалы Стейнмора на откуп местным лордам, чья верность всегда стоила меньше дешёвого эля.
И тогда пришла беда.
Юг Англии захлёбывался в скандалах и интригах дома Годвина после похищения аббатисы Эдгивы, здесь, на краю мира, смерть мелкого тэна стала лишь тихим хрустом костей в лесу. Старый Этельрик — слабый правитель, чей амбар был пуст, а дружина роптала — стал лёгкой добычей. Ульф явился как голодный волк: быстро, яростно, беспощадно. Этельрика закололи, его людей разметало
