в 1015–1016 гг.) — старшего брата Эдуарда, королева-консорт Англии в 1016 г (7 месяцев).
*** Элис — родная племянница Эдуарда Исповедника. Она пришла в этот мир в суровый и кровавый 1016 год, став истинным «дитя войны». Рождённая под звон щитов и ропот осаждённого Лондона, она осталась единственным утешением матери после трагической гибели Железнобокого — последней искрой того пламени, что когда-то согревало сердце великого короля.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 3)
Пенрит Бур, Камбрия.
Сговор был скреплён не порывом сердец, а холодной тяжестью печатей. На пергаменте оставили свой неизгладимый след перстни великих родов: со стороны невесты— сам король Эдуард, бесстрастный в своем величии; со стороны жениха— лорд Ричард, чьё слово в Камбрии чтили превыше писанного закона. День венчания назначили на Михаэлес-мэссе* — праздник, когда небеса, по поверьям, внимательнее склоняются к судьбам людей.
И вот этот день настал.
Утро было ясным, почти торжественным. Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание перед союзом, в котором было больше расчёта, чем страсти — но и такие союзы иногда становились судьбой.
Элис стояла у окна своих покоев, позволяя служанкам завершить последние приготовления. Её руки были холодны, несмотря на тёплый свет, льющийся в комнату. Она смотрела на дальние башни собора, где через несколько часов должна была стать женой человека, которого никогда не видела.
Джеймс.
Имя звучало в её мыслях спокойно, но за этим спокойствием скрывалась тревога.
Она знала немного — и в то же время достаточно, чтобы сердце сжималось. Вдовец. У него есть дочь. И была… трагедия. Слухи доходили до неё обрывками, как ветер приносит запах далёкого пожара: что-то случилось с его первой женой, что-то страшное, что оставило след.
Сможет ли он смотреть на меня, не вспоминая её?..
Элис опустила глаза.
Ей было страшно — она не отрицала этого. Тревога холодила её изнутри, словно вода, медленно поднимающаяся к груди. Но вместе с этим жило и иное чувство — тихое, почти робкое. Любопытство. И… ожидание.
А если…
Она не позволила себе договорить эту мысль. Но сердце, вопреки разуму, шептало о возможности. О том, что не всё в этом браке будет чужим и холодным.
Тем временем Джеймс готовился в другой части замка.
Он стоял перед зеркалом, позволяя слуге застёгивать плащ, и смотрел на своё отражение так, словно видел не себя, а человека, который должен был выполнить долг.
Элис Этелинг.
Принцесса крови. Дочь дома Уэссекса. Женщина, проведшая большую часть жизни в изгнании и дожившая до возраста, который при дворе уже начинали называть неловким словом — поздний.
Для вдовца — в самый раз, — подумал он без всякой злобы, скорее с усталой трезвостью.
Это был союз, в котором всё было ясно заранее.
Он не ждал любви. Более того — он знал, что не сможет её дать.
Линда жила в нём так же ясно, как в день, когда он держал её руку в последний раз. И никакая новая клятва не могла стереть этого.
Но он был не только мужчиной — он был наследником рода.
Я буду внимателен, — сказал он себе. Я буду честен. Я не причиню ей боли… если смогу.
Он закрыл глаза на мгновение.
Но сердце… сердце останется там, где его оставили.
Когда он открыл их вновь, в его взгляде была решимость. Не радость — но спокойствие человека, который идёт навстречу неизбежному.
За стенами замка уже звучали колокола.
День, назначенный судьбой и скреплённый печатями, начинался.
Михаэлес-мэссе 1042 года ворвался в Камбрию с обманчивым блеском солнца и тем колючим, предвещающим бури холодком, который всегда настигает северные вересковые пустоши раньше, чем остальную Англию. Воздух древнего собора был напоён густым, почти осязаемым ароматом: в нём терпкость прелой листвы и морской соли смешивалась со сладким чадом сотен восковых свечей.
Элис замерла у алтаря, воплощая собой хрупкое и гордое величие уходящей эпохи. Тяжёлый византийский шёлк пурпурного цвета облекал её стан, точно драгоценный футляр, а золотое шитьё на вороте вспыхивало в полумраке кровавыми искрами. Она была в самом зените своего расцвета — та редкая женская красота, в которой нежность юности уже уступает место властной силе зрелости. Её кожа казалась фарфорово-прозрачной, а тонкие черты лица, доставшиеся в наследство от грозного предка Эдмунда Железнобокого, застыли неподвижной маской. И лишь пальцы, судорожно перебиравшие тяжёлые чётки, выдавали лихорадочный трепет сердца. Золотой венец Этелингов плотно сжимал её чело, удерживая невесомое облако вимпла; Элис знала — сегодня эта корона склонится перед волей Орла, и её девичья свобода навсегда канет в туманы Севера.
Джеймс Корвид возвышался рядом с ней, точно гранитный утёс, о который веками разбиваются яростные штормы. Презрев пышную парчу и шелка, он предпочёл строгую тёмно-серую тунику и кожаный доспех, на котором хищно раскинул крылья тиснёный орел. Его лицо, обветренное безжалостными ветрами, не выдавало ни тени волнения. Золотистые волосы были подстрижены по суровой мерсийской моде, а в глубоко посаженных глазах светился холодный, пронзительный ум стратега.
Пока священник монотонно выводил слова обряда, Джеймс не сводил немигающего взгляда с распятия. Для него этот брак не был томным союзом душ — это было венчание меча и законного права, железное утверждение его власти над Камбрией через сакральную чистоту её крови. Он не сжимал её ладонь в порыве страсти, но его хватка была властной и неодолимой, точно запор на крепостных воротах.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 4)
Прошло семь лет…
Джеймс.
Я стоял на смотровой площадке, где ветер всегда говорит правду, и смотрел, как утро медленно поднимается над Камбрией. Осень уже коснулась холмов — мягким золотом, тихой печалью, что приходит не вдруг, а незаметно.
Но покоя во мне не было.
С самого рассвета сердце моё было тяжело, словно предчувствие ходило рядом, не называя себя. Я не знал причины — и потому тревога казалась ещё глубже.
И вот я увидел их.
Сначала — движение в тумане. Потом — отблеск стали. Затем — люди.
— Шотландцы…
Редкие гости. И никогда — в добрый час.
Я всматривался — и вдруг всё во мне сжалось.
Я узнал. Манеру держаться. Знамёна. И человека впереди.
Редкие гости. И никогда они не являлись с добрыми вестями. Я всматривался до рези в глазах, пока всё внутри не сжалось от внезапной догадки. Знамёна, горделивая посадка в седле, а впереди — он.
Ангус Дункан.
Это имя отозвалось во мне, как старая рана. Отец Линды. Прошлое перестало быть тенью —
