стала выше и злее.
— Нет, — тихо сказал он. — Она не виновата. Её заставили. Йенн заставил.
Йенн? — усмехнулся Гнус. — Всегда Йенн. Всегда кто-то другой. А как же наказание, Магнусик? Ты же знаешь: за плохие поступки наказывают. Так говорила матушка.
Магнус сжал виски ладонями.
— Матушка… — прошептал он. — Она звала меня Магнусиком, когда я был хорошим. А любовь — это хорошо. Я знаю, она поймёт меня, она полюбит…
А когда ты был плохим, — холодно напомнил Гнус, — она звала тебя мной. И знаешь почему? Потому что я делаю то, на что ты не способен.
Магнус поднялся и прошёлся по комнате. Его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.
— Я не хочу, как с теми… — вырвалось у него. — С теми другими.
С теми Эвелин, — поправил Гнус. — Ты всегда выбирал меня. Потому что ласка — это слабость. Потому что мир понимает только боль.
— Замолчи! — крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.
На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.
Ты слышишь? — прошептал Магнусик, робко, умоляюще. — Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.
Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.
— Я… я буду добр, — сказал он неуверенно. — Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.
Свободна? — рассмеялся Гнус, тихо и зло. — Свобода — это миф для слабых. Она предала. Предательство — это плохо. А за плохое…
— Хватит, — прошептал Магнус, и голос его задрожал. — Пожалуйста… хоть раз… Я так долго ждал её…
Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.
Я всегда здесь, — сказал Гнус ласково, почти нежно. — Помни. И если ты не справишься…
Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин — его или чужая.
В хижине было тепло. В душе — холодно.
Эвелин.
Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном — моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.
Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.
Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.
Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен — средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, — истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.
Я ехала и думала.
Итак, что мы имеем? Один безумец. Кучка наёмников. Мои дети — в заложниках.
— Блин… — прошептала я едва слышно.
Моя стихия — цифры. Сухие отчёты, стерильная логика и дебет, который обязан сойтись с кредитом. Я — аудитор. Я привыкла искать изъяны в документах, а не в человеческих душах. Но что делать, когда перед тобой не ошибка в балансе, а живая бомба с истерзанным разумом?
Эпилог
Прошло восемь месяцев…
Схватки начались майским вечером — тихо, вкрадчиво, почти обманчиво. За узкими окнами замка мир облачился в молодую зелень; свежая листва, омытая дневным теплом, источала терпкий аромат жизни и робкой надежды. Птичьи трели постепенно тонули в бархатных сумерках, а воздух замер — густой и тёплый, словно сам май затаил дыхание у подоконника, чутко прислушиваясь к таинству, рождавшемуся внутри каменных стен.
Эвелин поначалу не поверила, надеясь, что предчувствие обмануло её. Она сидела в кресле, стараясь дышать размеренно, как учили и старая знахарка, и акушерки из Гэллоуэй, и вспоминая то, что когда-то читала в интернете, убеждая себя: всё пройдет благословенно. Её тело уже хранило эту мудрость; оно вспоминало обжигающий ритм, изнуряющий труд и ту зыбкую границу, за которой невыносимая мука обрывается первым криком...
Но память плоти меркнет, если душа не помнит и впервые охвачена трепетом.
Когда боль вернулась — на этот раз подлинная, глухая, властно тянущая из самых глубин существа, — Эвелин побледнела. Тонкое кружево сорочки прилипло к влажным ладоням, а дыхание, еще минуту назад ровное, сбилось, превращаясь в прерывистый шёпот молитвы.
— Нет… — прошептала она себе. — Нет, я справлюсь. Я справлюсь.
Но страх, древний и животный, поднимался всё выше, сжимая грудь. Страх не смерти — страх боли, неизвестности, одиночества в этом миге, где никакие титулы, никакая любовь не могут пойти вместо тебя.
Йенн ворвался в покои, когда сумерки окончательно поглотили замок. Он не заезжал в конюшни, не смывал дорожную пыль — он летел к ней, ведомый лишь зовом крови и неясной тревогой, что гнала его во весь опор от самых дальних поселений.
Он выглядел так, словно только что вернулся из изнурительного похода: плащ, пропитанный запахом ветра и лесных дорог, тяжело спадал с плеч, на сапогах запеклась грязь пройденных лиг, а в глазах горел дикий, почти лихорадочный огонь. Но всё его суровое величие лорда осыпалось прахом, стоило ему увидеть Эвелин — бледную, сосредоточенную, вцепившуюся побелевшими пальцами в подлокотники кресла.
Весь мир за пределами этой комнаты — тяжбы крестьян, границы земель и приказы короля — перестал существовать. Для него осталась лишь эта женщина, ведущая свою самую главную битву в тишине угасающего дня и всё его мужество лорда, привыкшего к виду крови, на миг изменило ему.
Он упал перед ней на колени, накрыв её влажные ладони своими огромными, мозолистыми руками.
— Лин... — его голос, обычно твёрдый как гранит, сорвался на хриплый шёпот. — Я здесь. Дыши вместе со мной. Я никуда не уйду, слышишь? Ни в этот раз, ни в какой другой.
Он целовал её пальцы, стараясь забрать себе хотя бы крупицу той боли, что терзала её тело. В его взгляде, устремлённом на жену, было столько обожания и первобытного страха, что
