отметил я. И вдруг вспомнил дядю Роба и его слова: если руки смазать маслом — можно выскользнуть.
Я покосился на миску с кашей. Она была щедро сдобрена маслом.
Оливка ела молча, глотая слёзы. А я осторожно обмакнул пальцы, намазал запястье под верёвкой, потянул — и рука выскользнула.
— Ах, Ли… и мне, — прошептала она.
— Чичас, Оли. Вот так… клути лучку… ну воть, всё.
Мы были свободны.
Я огляделся, стараясь думать, как взрослый. Дверь — там страшный дядька. Окно — слишком высоко. Очаг… кресло… тряпки в углу.
Пока я был во власти раздумий, Оливка, не знающая сомнений, решила взять дело в свои руки. Её неуемное любопытство, вечно толкавшее её лезть в запретные места, в этот раз привело её к тенистому углу за креслом. Там, среди вороха забытых старых тряпок, она исчезла: одно неосторожное движение — и её маленькое тело внезапно кануло в пустоту, она провалилась сквозь ткань.
— Ли! — вскрикнула она.
Я бросился к ней и увидел: пустоту, она была похожа на то, что у нас в замке назвали нишей, но наши ниши были в стене, а эта в полу. Оливка стояла во весь рост — голова над полом, а тело исчезло внизу.
И тут послышались шаги у двери.
Я не стал думать. Я просто прыгнул вниз, в нишу, к Оливке, и накрыл нас тряпками.
— Оли… тихо, — прошептал я. — Игаем в плятки.
Она кивнула, но снова начала тихонько всхлипывать. Тогда я вспомнил про сухарик в кармашке. Достал его и вложил ей в руку.
— Оли, тихо. На… сухалик.
Она стала осторожно грызть, и всхлипывания стихли.
Мы лежали, затаив дыхание, в темноте, среди пыли и старой ткани. Я прижал Оливку к себе и подумал, что сейчас я должен быть не просто Лиамом.
Я должен быть тем самым мальчиком, про которого мама рассказывала сказки. Тем, кто не боится. Тем, кто ведёт сестру домой.
Йенн.
Наш отряд скакал без устали. Кони хрипло дышали, пена клочьями ложилась им на груди, а земля под копытами дрожала, будто сама боялась нашей ярости. И вдруг впереди, сквозь редкий октябрьский туман, показалась темная громада строения.
— Ускоримся, друзья! — вскрикнул Грегор. — Я вижу трактир!
Мы рванулись вперёд.
В груди у меня всё кипело. Страх за детей — острый, как нож под рёбрами. Гнев — тяжёлый, тёмный, почти сладкий. И беспокойство за Эвелин… оно было самым страшным. Она носит моего ребёнка. Такие потрясения могут сломать и крепкую женщину, а она… она уже столько вынесла.
Глава 31: Когда заговорили нити судьбы или материнский выбор
Замок Маккена.
С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.
Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.
Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается — к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы — лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.
И всё же ожидание было тяжелее любого пути.
Она попыталась укрыться в привычном — разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.
В кабинете мужчины говорили вполголоса — негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.
— Дыши, девочка, — тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. — Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.
— Я не умею, — вырвалось у нее. — Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… — голос сорвался, и я не договорила.
Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.
— Эвелин, — сказала она строго, как умела только она, — ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.
— А если они… — я сглотнула.
— Не говори этого! — резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. — В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.
И тогда у ворот раздался шум.
К замку приблизился всадник — грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:
— Послание… для леди Эвелин… срочное…
Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.
Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.
Это было послание от Магнуса.
Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.
Он требовал её — только её. В обмен на жизни детей.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.
— Это ловушка… — глухо произнёс кто-то. — Он не отпустит её… — отозвался другой голос. — Нельзя этого допустить.
Но слова тонули в нарастающем ужасе.
Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать — лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.
И все увидели.
Два маленьких башмачка. Один — Оливки. Другой — Лиама.
Мир качнулся.
Крик вырвался из груди Эвелин — не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.
Эвелин подняла глаза на деда.
— Дедушка… — сказала она. — Если есть хоть малейший шанс…
— Нет, — отрезал он. — Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.
— Я пойду, — сказала Эвелин сквозь слёзы. — Если он хочет меня — пусть возьмёт. Но детей он не тронет.
— Ты не пойдёшь одна, — сурово сказал
