повисли в воздухе тяжким, невыразимым грузом.
Линда бежала по коридорам замка, не разбирая дороги; слёзы лились ручьём, застилая глаза, и каменные своды отзывались гулким эхом её поспешных шагов. Факелы на стенах дрожали, словно сочувствуя её отчаянию, а длинные тени плясали перед ней, путая и без того смятённые мысли.
Навстречу ей вышел лорд Джон.
— О, какая птичка летит мне навстречу, — произнёс он с насмешливой учтивостью. — Я правильно понимаю, это слёзы радости на твоём личике?
Он протянул руку, желая схватить её за запястье, но Линда, движимая страхом и отчаянной решимостью, вывернулась и рванула прочь. За спиной раздались быстрые шаги — он почти настигал её. В последнем усилии она свернула за угол и вдруг увидела приоткрытую дверь.
Не раздумывая, Линда метнулась внутрь и захлопнула её за собой.
Сердце билось, как у загнанной птицы; дыхание сбивалось, слёзы продолжали стекать по щекам. В полумраке комнаты она оперлась о стену, пытаясь прийти в себя.
И именно такой — заплаканной, дрожащей, с отчаянным блеском в глазах — её увидел Джеймс Корвид.
Да, Линда оказалась в его комнате.
Радость Джеймса была неописуемой: его Фиалка, его тихая мечта и внезапно обретённая душа стояла рядом, под его кровлей. Но восторг мгновенно сменился тревогой — слёзы на её лице, дрожащие руки, сбившееся дыхание говорили громче любых слов.
— Линда, душа моя, что случилось? — воскликнул он, делая шаг к ней. — Кто осмелился нанести тебе обиду?
В его голосе прозвучала такая искренняя забота и гневная готовность защитить, что у Линды подкосились колени. Слова, которые прежде застревали в горле, вдруг сами рвались наружу. Она взглянула на него — и увидела не праздного гостя и не чужака, а человека, которому можно доверить самое страшное.
И тогда она рассказала ему всё, без утайки.
О решении отца, вынесенном сурово и поспешно, словно приговор. О назначенном на утро обряде, от которого у неё стыла кровь. О разговоре двух любовников, случайно подслушанном в галерее: о жадности и зависти Маркуса Маккена, о его грязном сговоре с лордом Джоном, о планах, столь коварных и низких, что ей было трудно произносить их вслух.
Глава 27: Сквозь утраты — к свету
Лорд Ангус и его сыновья слушали рассказ, словно окаменев. Когда последние слова Джеймса стихли, в зале воцарилось долгое, тяжёлое молчание — такое, в котором слышно собственное дыхание и скрип старых балок под крышей.
Наконец Ангус медленно поднял голову. Лицо его постарело на много лет за один миг.
— Нет мне прощения… — выговорил он с мучительным усилием. — Я не уберёг свою маленькую принцессу. Оливия была права, когда назвала меня чудовищным ослом.
Он провёл ладонью по лицу и глухо добавил:
— Как жить дальше, Джеймс? Скажи… как?
Джеймс ответил не сразу. Он смотрел в огонь очага, словно искал слова в его углях.
— Я же живу, — тихо сказал он наконец. — Надо жить ради детей. Ради внуков. Иначе зло победит окончательно.
Ангус горько усмехнулся.
— Я не смогу рассказать это Оливии. Это убьёт её. — И вы, дети мои, — он обернулся к сыновьям, — никому не говорите всей правды. Пусть она умрёт вместе с теми, кто её породил.
Он выпрямился, словно принимая ещё одно тяжёлое решение.
— Завтра, Джеймс, ты проводишь нас на могилу Линды. Я должен попросить у неё прощения… — голос его дрогнул. — Хотя сам себя я не прощу никогда.
— Хорошо, — ответил Джеймс.
И, помолчав, добавил, уже тише:
— Я раньше каждый день ходил к ней. Всё говорил, говорил… А теперь — лишь раз в неделю. Моя жена, Элис, болезненно это воспринимала. Он поднял глаза. — Но Линда… она была и остается единственной истиной моего сердца, — голос Джеймса дрогнул, но взгляд остался твёрд. — Моя первая и настоящая любовь, моя единственная жизнь.
Ангус медленно кивнул, принимая эти слова без возражений.
— Итак, Джеймс, — сказал он после паузы, — теперь я расскажу тебе те новости из Хайленда, о которых ты не прочтёшь в письме.
Он понизил голос.
— Мангус Маклафлин, сосед Йена, сошёл с ума. Окончательно. Он примкнул к Эдуарду Сиварду… и над домом Маккен нависла новая угроза…, — и лорд Ангус поведал Джеймсу обо всех тревожных событиях вокруг клана Маккен.
Огонь в очаге треснул, словно подчёркивая сказанное, и тени на стенах зашевелились, предвещая, что прошлое ещё не закончило взыскивать свои долги.
И ни один из беседующих не заметил, как от порога отступила тень. Осторожные шаги тонули в мягких коврах, а тихие всхлипы поглотила тишина замка. Свидетельница чужой трагедии исчезла в сумерках галереи, оставшись неуслышанной.
Утро следующего дня в Корвиде выдалось тихим и прозрачным, словно само небо желало быть снисходительным к человеческой боли. Над замком стлался лёгкий туман, а трава на склонах ещё хранила серебро росы. Лорд Ангус, опираясь на посох, стоял у могилы Линды — своей дочери, единственной, любимой, утраченной слишком рано. Месса за упокой была отслужена просто, без пышности, но с той строгой торжественностью, что подобает старым родам, знающим цену жизни и смерти.
Ангус долго не отходил от каменного надгробия. Лицо его, суровое и изрезанное временем, смягчилось, и в глазах стояла боль, которую не притупили ни годы, ни войны. Лишь когда колокол возвестил окончание службы, он медленно повернулся и направился обратно к замку Корвида — серому, надёжному, словно самому предназначенному хранить тяжёлые тайны рода.
За завтраком говорили мало. Слуги двигались неслышно, серебряная посуда едва звенела, а за окнами ветер шевелил кроны старых дубов. Когда же трапеза закончилась и двери зала закрылись, Ангус и Джеймс остались одни.
Ангус долго молчал, глядя в огонь камина, а потом вдруг произнёс, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:
— Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это — ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?
Джеймс не ответил сразу. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Свет падал на его лицо, подчёркивая серебро в светло-русых волосах и усталую складку у рта.
— Так сложились обстоятельства, — наконец сказал он. — Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…
— Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… — он на мгновение прикрыл глаза, — род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам был нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.
Он обернулся и посмотрел прямо на старого лорда.
— Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него —
