и уверенные в своём праве.
Сивард вошёл в свой шатёр, где его уже ожидали тэны и маршал. Он снял шлем, провёл рукой по седым, коротко остриженным волосам и сказал негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:
— У Малькольма Маклафлина будет выбор. Он поднял взгляд. — Сдаться и остаться в живых… или погибнуть.
Маршал склонил голову. — Прикажешь послать гонца, милорд?
— Утром, — ответил Сивард. — Ты, — он указал на стоявшего у входа рослого воина в богатом доспехе, — мой хускерл. Ты отвезёшь ему мой приказ. Без угроз, без лишних слов. Пусть знает: я пришёл не торговаться.
Едва слова эти были сказаны, как полог шатра отдёрнулся, и внутрь вошёл Магнус Маклафлин. Он двигался быстро, почти торопливо, и в глазах его горел странный, лихорадочный огонь. Он даже не поклонился как следует — лишь кивнул, будто старому соратнику.
— Милорд, — произнёс он, и голос его дрогнул от плохо скрываемого торжества, — у меня есть для тебя хорошие новости.
Сивард медленно повернулся к нему. — Говори, — приказал он.
Магнус шагнул ближе, словно смакуя мгновение. — У меня известия о Маккена. Йенн… — он сделал паузу, — я приказал ему долго жить. И с ним ещё лорды, что гостили у него в замке.
В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит смола в факеле. Тэны переглянулись.
Магнус же продолжил, уже не скрывая довольной улыбки: — А ещё… у меня в заложниках его ублюдки. Дочь и сын.
Сивард не сразу ответил. Он медленно сел на резной походный стул, сцепил пальцы и долго смотрел на Магнуса, словно взвешивая не только его слова, но и саму его душу.
Весть, принесённая Магнусом, не вызвала у Эдуарда Сиварда ни торжества, ни удовлетворения. Напротив — его широкое лицо, обычно суровое, но прямое, потемнело, словно по нему легла тень. Он был воином старой закалки, воспитанным в законе меча и чести, и даже вражда не давала ему права радоваться коварству.
— Где дети? — спросил он наконец.
Голос его был ровен, но в этой ровности слышался холод северного моря. Он поднялся со стула во весь свой исполинский рост и посмотрел на Магнуса сверху вниз.
— Ты передашь их под мою руку, — продолжил Сивард. — Немедля.
Магнус усмехнулся, криво, почти дерзко, и в этой усмешке было больше безумства, чем храбрости. — Ну уж нет, — ответил он, пожав плечами. — Я слишком долго ждал этого часа. Их мать, Эвелин… — он намеренно выговорил имя медленно, смакуя каждый звук, — она придёт за ними сама. Таков мой замысел.
В шатре будто стянулся воздух. Тэны отступили на шаг: все знали этот взгляд Сиварда — взгляд человека, у которого терпение кончилось.
— Замысел? — глухо повторил он.
Сивард помрачнел окончательно. В его глазах не было ярости — только тяжёлое, каменное презрение. — Ты ошибся дверью, Маклафлин. Я честный воин, а не падальщик, что кормится детскими слезами.
Он резко обернулся к входу шатра. — Стража!
Полог откинулся, и внутрь шагнули двое хускерлов, их кольчуги тихо звякнули.
— Схватить Магнуса, — отдал приказ Сивард, и каждое слово звучало как удар молота. Он вновь посмотрел на пленника: — Никто, слышишь ты, грязный шакал, никто не смеет мне перечить. Ни враг, ни мнимый союзник.
Хускерлы заломили Магнусу руки. Тот попытался вырваться, но его дерзость быстро сменилась злобным страхом.
— Выяснить, где дети, — продолжал Сивард, не повышая голоса, — и привезти их в мой лагерь. Живыми и невредимыми.
Он сделал шаг вперёд, и Магнус невольно опустил глаза. — Если хоть волос упадёт с их голов, — медленно добавил Сивард, — ты пожалеешь, что вообще родился на этой земле.
Весть о насильственной смерти Йенна и лордов, брошенная Магнусом между делом, как приманка, задела Сиварда сильнее, чем тот ожидал. Он на миг отвёл взгляд, словно желая скрыть от всех внезапное, тяжёлое чувство — не страх и не сомнение, но глубокое, гнетущее сожаление.
Йенн Маккен… Верный пёс Макбета, да — но верный по-северному: не из подлости, а из долга. Воин, державший слово. Таких Сивард уважал, даже когда они стояли по другую сторону щита.
Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем гнева.
Глава 30: Игра в прятки или сухарик в кармашке
Лиам.
Телега вдруг дернулась и встала. Меня качнуло, и я сразу понял: это уже не дорога. Корзину подхватили — резко и я почувствовал под собой не тряску колёс, а живое, тёплое движение: под нами был конь. Шаги стали выше, ровнее; рядом раздавались голоса взрослых — грубые, чужие, не такие, как в нашем дворе.
Нас куда-то везут… и хотят кому-то передать, — понял я вдруг так ясно, что внутри стало холодно.
Оливка дернулась рядом и судорожно втянула воздух — она собиралась заплакать. Я быстро прикрыл ей рот пальцем.
— Потём, Оли… потём пакать, — прошептал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Слёзы катились у неё по щекам, она тихонько всхлипывала, как котёнок, но держалась — изо всех своих маленьких сил.
Мы снова остановились. Корзину сняли, понесли, потом поставили на что-то твёрдое. Крышка скрипнула.
— Ну что, цыплята, приехали, — проговорил тот самый страшный дядька.
Я приподнялся и огляделся. Это был сарай: низкий, тёмный, пахнущий сеном, и дымом. В щели между досками пробивался тусклый свет. У стены темнел очаг, в углу — что-то вроде лежанки и старое, потрёпанное кресло, за которым высилась куча грязных тряпок.
В дверь вошла женщина.
— Ох, бедняжки… — только и сказала она.
— Пегги, займись детьми, — бросил страшный дядька. — Надо их чем-то покормить, пока Магнус не приедет и не решит, что с ними делать.
Пегги засуетилась. Она не была злой — я это сразу понял. Глаза у неё были усталые и жалостливые. Она принесла кашу и молоко, погладила Оливку по голове и тяжело вздохнула.
— Не бойтесь, детки… может, всё и обойдётся. Приказ лорда есть приказ, а я — всего лишь женщина при чужой воле.
— Пегги, цыпа, иди ко мне, — пророкотал голос страшного дядьки. — Мне надо срочно пар спустить.
— Он, что чайник? Это у чайника из носика идет пар. — подумал я.
— Марк, а как же дети? Их нельзя оставлять одних, — нерешительно ответила она.
— Привяжи их к столу. Верёвкой. И никуда они не уползут.
Я увидел, как Пегги дрожащими руками схватила верёвку. Она связала наши руки между собой — не туго, чтобы не навредить — а потом обмотала конец вокруг ножки стола. Кашу и молоко поставила на пол. И ушла.
Я потянул руку — верёвка скользнула. Не плотно, —
