лорд Ангус. — И ты не пойдёшь без нас.
Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.
— Прости меня, девочка, — прошептала она. — Если бы я была внимательнее… если бы…
— Не сейчас, — сказала Эвелин, глядя ей в глаза. — Сейчас — только они.
И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.
Если судьба требует шага во тьму — она сделает его. Ради своих детей.
Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.
Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду — или то, что знал.
— Я должен был проводить только леди Эвелин, — наконец прохрипел он. — Таков был приказ. Ни отряд, ни стража — никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.
Глава 32: Когда сова кричит днём
Отряд Сиварда.
Отряд Сиварда двигался быстрым, уверенным аллюром. Кони шли легко: тёплый октябрьский воздух ещё не остыл, вереск по склонам был сух и шуршал под копытами, а низкое солнце окрашивало камни и редкие деревья в медь и золото.
Сивард ехал впереди, погружённый в собственные мысли. Лицо его было сурово, но взгляд — отсутствующий, словно он видел не дорогу, а узор, который судьба упрямо выкладывала перед ним.
— Если Йенн мёртв… — медленно проговорил он, не оборачиваясь, словно рассуждая вслух. — Как уверял этот шакал Магнус… тогда леди — вдова.
Он стиснул поводья.
— Молодая. Знатная. Способная рожать сыновей.
Сивард хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.
— Три предупреждения, — продолжил он глухо. — Три свитка. И в каждом — её имя. Неприкосновенна. Как будто сам Господь водрузил её имя между строк.
Один из тэнов осторожно приблизился.
— Милорд?..
— Старший сын женат, — словно не слыша, продолжал Сивард. — Младший — сосватан… но ведь всё можно переиграть. — Он помолчал и добавил с холодной расчётливостью: — Есть ещё кузен моей жены. Подходящего возраста.
Он поднял голову.
— Судьба любит вдов, — бросил он сухо. — Особенно таких.
Вскоре осведомитель поднял руку.
— Здесь, милорд.
Отряд замер, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Перед ними чернел остов старой хижины — жалкие руины, чей век давно подошел к концу. Почерневшие от сырости бревна осели, перекошенная дверь уныло висела на одной петле, а проваленная крыша зияла дырами, точно пустые глазницы. Вокруг этого памятника разорению вытоптанная трава, следы борьбы… и тела.
Сивард спешился. Тяжёлым, уверенным шагом он обошел пепелище, окидывая трупы бесстрастным взором. В его взгляде не было ни содрогания, присущего мирному человеку, ни зловещего торжества падальщика, пирующего на чужом горе. Это был взгляд опытного воина, для которого смерть — лишь привычный фон жизни, закономерный итог битвы, не требующий лишних слов, но требующий признания.
— Здесь уже всё решено, — произнёс он наконец. — Дети были тут… но их увезли.
Осведомитель наклонился над одним из тел.
— Милорд, — сказал он, указывая. — Это Марк. Сын трактирщика с большого тракта.
Сивард прищурился.
— Говори.
— Если дети прошли через его руки, — продолжил тот, — в трактире могут знать больше. Даже мёртвые иногда оставляют следы… а живые — языки.
Сивард резко кивнул.
— К тракту.
Он вскочил в седло, и отряд, не теряя ни мгновения, развернулся. Кони вновь пошли вскачь, и тёплый октябрьский ветер ударил в лица, будто подгоняя их вперёд — туда, где ещё могла решиться судьба детей леди Эвелин и куда, как чувствовал Сивард, его вела не только необходимость, но и сама нить судьбы.
Когда отряд приблизился к трактиру, стоявшему у старого тракта, утоптанного веками копыт и колёс, Сивард поднял руку. Его зоркий глаз заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного воина: у коновязи ещё покачивалась уздечка, а у дверей темнели свежие следы.
— Здесь кто-то был до нас, — спокойно сказал он. — Один всадник.
Тёплый осенний воздух был неподвижен; жёлтые листья лениво кружились и ложились на крышу трактира, словно сама природа не желала спешить, в отличие от людей.
— Привести ко мне трактирщика, — коротко приказал Сивард. — И узнать, кто этот всадник.
Люди его не мешкали. Через миг дверь трактира распахнулась, и наружу выволокли старика с перекошенным от ужаса лицом. Его бросили на колени прямо в пыль, под копыта коня Сиварда. Почти одновременно с этим двое воинов приволокли ещё одного — крепкого мужчину в потёртой дорожной одежде, с лицом, закалённым грабежами и насилием.
Сивард посмотрел на него внимательно.
— Говори, — произнёс он негромко. — И делай это быстро.
Пленник дёрнулся, понял, что притворяться бессмысленно, и заговорил:
— Я… я из людей Магнуса. Меня послали к Марку. Я должен был передать приказ: детей не везти сразу… только завтра. В его схрон.
Он сглотнул.
— Я не знал, что Марк мёртв…
Трактирщик застонал и затрясся всем телом.
— Милорд, клянусь, — запричитал он, — я ничего не знал! Ничего! Пришли какие-то господа… знатные, по речи слышно… забрали детей… а сына моего… Марка… — голос его сорвался, — убили, как пса!
Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.
— Ты говоришь, что не знаешь, — сказал Сивард. — Это возможно. Но истина тебя не оправдывает и не обвиняет — она просто есть.
Он повернулся к пленнику-наёмнику.
— Ты покажешь дорогу к логову Магнуса.
Тот побледнел.
— Милорд…
— Покажешь, — повторил Сивард, и в этом слове было больше стали, чем в любом клинке.
Глава 33: Конец безумия и торжество любви
Магнус.
В старом доме пастуха было тепло: очаг дышал ровно, смолистые поленья потрескивали, будто перешёптывались между собой. За маленьким окном сгущались сумерки, и перевал замирал — горы, как старые судьи, молчаливо взирали на хижину. Магнус сидел у стола, сцепив пальцы, и ждал.
Ждал Эвелин. Свою любовь.
— Скоро… — прошептал он, и губы его дрогнули. — Очень скоро.
Скоро, Магнусик, — отозвался внутри мягкий, почти детский голос. — Она придёт. Ты укроешь её от холода. Ты дашь ей хлеб и тёплое молоко. Ты скажешь: «Не бойся».
Магнус вздохнул и прикрыл глаза.
— Я не причиню ей вреда, — сказал он вслух, будто оправдываясь перед пустыми стенами. — Я спасу её. Йенн — выскочка. Он вырвал её у меня. Он её принудил.
Вы-ы-ырвал… — протянул другой голос, сухой, шипящий. — Украл. Опозорил. И она позволила.
Магнус резко открыл глаза. В отблеске огня его тень на стене дёрнулась и вытянулась, словно
