был долгим и закрытым. И хотя, выйдя, Фиона улыбалась — сдержанно, как и положено леди, — Эвелин сразу заметила припухшие веки и покрасневший нос. Было ясно: старшая женщина рода не щадила слов и устроила ей настоящий разнос — не злой, но справедливый, такой, после которого многое встаёт на свои места и уже не смеешь жить по-прежнему.
Мужчины же весь день сходились и расходились, собирались в узкие круги, говорили вполголоса, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, знающих цену опасности. Эвелин не лезла с расспросами — она чувствовала: всему своё время.
Лишь перед самым сном Йенн подошёл к ней, когда замок уже стих, и шаги стражи гулко отдавались в коридорах.
— Есть важные вести, — сказал он негромко. — Но расскажу утром. Сейчас — спать. Завтра нам предстоит и провожать одних гостей, и привечать других.
Он улыбнулся ей той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда возвращала Эвелин чувство опоры.
— Всё будет хорошо, радость моя, — добавил Йенн.
Его рука легла ей на плечи, мягко притянула ближе. В этом жесте было больше защиты, чем слов, больше обещаний, чем в любых клятвах. Тревоги дня растворились, как туман над рекой, уступая место тёплой тишине.
А потом мир сузился до дыхания рядом, до знакомого тепла и ощущения дома.
И вскоре они уснули — крепко, без снов, зная, что утро принесёт новые заботы, но и новые силы.
Эвелин.
На следующий день замок простился с молодыми. Сара уехала, держась за руку Хокона, уже не робко, но с той тихой уверенностью, что приходит к женщине, нашедшей своё место в мире, с ними уехал и Лорд Эрик. Осенний ветер трепал плащи всадников, словно спешил унести их счастье дальше, к новым землям и новым обязанностям.
А вот Грегор остался — и это было приметой, говорившей больше, чем любые слова.
Не прошло и часа, как за мной, за леди Оливией и за леди Фионой прислали. Нас пригласили в малый зал — тот самый, где обычно собирались лишь в часы крайней нужды. Уже у дверей я почувствовала: воздух там тяжелее, чем прежде, словно камень стен впитал дурные вести.
В зале были все. Йенн стоял у стола, прямой и собранный. Рядом — Роб и Грегор. Чуть поодаль — мой дед и обретённые дяди и кузены, чьи суровые лица теперь казались мне родными. Лорд Калдун молчал, опершись на спинку кресла. И лорд Малькольм… Малькольм был бледен, словно тень самого себя, но держался с тем упрямым достоинством, какое бывает у людей, уже раз взглянувших смерти в лицо и не желающих отводить взгляд.
И вот тогда нас наконец посвятили во всё.
То, что мы услышали, было дурной вестью — такой, от которой холодеет внутри, даже если сидишь у очага. Опасность была ближе, чем мы думали, и тянулась длинной, змеиной тенью — от Сиварда, от беглого Магнуса, от чужих знамен и, что страшнее всего, внутри самого замка.
Я не удержалась и напомнила им о важном: — Мы так и не знаем, кто предатель. Я сказала это вслух, и слова мои упали в тишину, как камень в колодец. — Слежка за Моли пока не дала ничего.
Мужчины переглянулись. В их взглядах не было уже сомнений — только усталое, суровое решение. Йенн кивнул Калдуну, и голос его прозвучал ровно, но жестко: — Пора действовать. Найти Моли. В темницу.
Так и сделали.
Но когда Моли предстала перед нами — растрёпанная, с блуждающим взглядом, — всё пошло не так, как мы ожидали. Она клялась и божилась, призывала святых и всех чертей разом, уверяя, что никого не знает и ни с кем не встречалась. То она захлёбывалась истерическим смехом, то вдруг оседала, тихо всхлипывая, словно ребёнок.
— Да разве ж я знала, — выкрикивала она, — что милорду понадобится холодная, снулая рыбина, а не горячая шотландская женщина! Да говорила, да хотела, что в этом плохого!
Её слова были грубы, почти непристойны, но за ними не скрывалось ничего, кроме злобы и обиды. Ни имён. Ни встреч. Ни ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Мы ушли ни с чем.
И тогда я поняла по-настоящему: враг умен. Он не только силён — он терпелив. И если предатель всё ещё среди нас, значит самое опасное впереди.
Мы возвращались в малый зал медленно, словно каждый из нас инстинктивно оттягивал миг, когда слова, наконец, будут произнесены вслух. Каменные своды приняли нас прохладной тишиной; узкие окна пропускали мягкий солнечный свет, и он ложился на пол длинными полосами, будто сама судьба чертила между нами невидимые границы. Огонь в камине уже разгорелся — не ярко, но ровно, и его дыхание согревало зал, в котором слишком давно не звучали спокойные речи.
Глава 25: Тайна, которую хранил лорд Эрик и не только…
Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, лорд Джеймс Корвид принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где он привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель.
Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.
Джеймс сидел у камина, чуть подавшись вперёд, локти опирались на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.
Ангус первым нарушил тишину.
— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на хозяина замка, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.
Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.
— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.
Джеймс медленно поднял голову.
— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.
Джеймс, с лёгкой улыбкой и тихим пониманием, только кивнул, не спеша отвечать.
— А что
