оно восстало передо мной живым и неумолимым образом. Всё, что я годами прятал в самых тёмных уголках памяти, вдруг вырвалось наружу одним тяжелым вздохом.
Когда всадники приблизились, сомнений не осталось. Он спешился у ворот — всё такой же: кряжистый, прямой, словно годы лишь прибавили ему веса, но не смогли согнуть.
— Джеймс, — голос его был ровен. — Я пришёл с миром. Принёс письмо от моей внучки, Эвелин… и своё покаяние.
Я на мгновение зажмурился. Перед глазами возникла Линда — такая, какой я её помнил. Я почти услышал её смех, и эта призрачная встреча оказалась больнее удара клинком.
Я расправил плечи, прогоняя наваждение.
— Открыть ворота! — приказал я, запретив себе чувствовать что-либо ещё.
Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, я принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель. Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.
Я сидел у камина, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.
Ангус первым нарушил тишину.
— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на меня, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.
Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.
— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.
Я медленно поднял голову.
— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.
Я лишь слегка улыбнулся и кивнул, не спеша отвечать.
— А что он рассказал? — уточнил я, чуть наклонившись вперёд.
— То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… — слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. — А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.
Он поднял на меня глаза, полный горечи и надежды.
— Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далёких дней, — попросил он тихо, но с такой настойчивостью, что, казалось, сам камин заслушался.
И я рассказал…
«… Линду нашли на дне старого колодца. Она была едва жива, но всё ещё боролась — и за себя, и за ребёнка под сердцем. Эрик проводил меня обратно в Камбрию, и там, под родными стенами, Линда прожила ещё две недели. Силы её были подорваны: её бросили в колодец сразу, оставив без воды и пищи почти на трое суток, а холодные весенние ночи завершили своё чёрное дело.»
— Она умерла тихо, во сне, как ангел, — так я окончил свой рассказ.
— Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это — ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?
Я не ответил сразу. Я стоял у окна, заложив руки за спину.
— Так сложились обстоятельства, — наконец сказал я. — Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…
— Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… — я на мгновение прикрыл глаза, — род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.
Я обернулся и посмотрел прямо на него.
— Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него — живое напоминание о золотом веке династии, каким он был до датского завоевания.
Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 5)
Элис Этелинг.
Повозка неспешно катилась вперёд, окружённая малочисленным, но верным отрядом воинов. Под мерный, усыпляющий скрип колёс в душе леди Элис крепло тихое, упрямое убеждение: путь её праведен. Пустота, воцарившаяся в замке после отъезда сына, тяготила её сердце сильнее, чем холодные мраморные плиты той усыпальницы, где супруг её проводил долгие часы, принося свою жизнь в жертву теням прошлого.
Осень уже окончательно вступила в свои права. Дорога вилась меж холмов, поросших поблёкшим вереском, и редких рощ, где листва, тронутая золотом и багрянцем, ещё цеплялась за ветви, но при каждом порыве ветра срывалась и медленно кружила в холодном воздухе. С моря доносило сыростью и солью; тяжёлые свинцовые волны с глухим рокотом обрушивались на каменистый берег, точно вторя невысказанным думам странников. Небо висело низко, затянутое серой дымкой, и лишь редкие, скупые лучи света скользили по земле, придавая окрестностям суровую, почти торжественную красоту.
— Леди, обитель* уже близко, — промолвил тэн** отряда, пришпорив коня и поравнявшись с повозкой.
— Коль так, не станем медлить и делать привал. Вперёд, с Богом в сердце! — ответила Элис ровным, лишённым сомнения голосом.
Рядом с нею, укутавшись в тяжёлый шерстяной плащ, притаилась служанка Джейн. Она тревожно поглядывала то на свою госпожу, то на тёмную, грозную линию моря, чьи воды скрывали неведомые тайны.
— Миледи… — робко начала она, — поговаривают, в этих краях молитвы страждущих достигают небес с особой быстротой.
Элис на мгновение повернула к ней лик, исполненный печального спокойствия.
— Душу, готовую говорить правду, Джейн, — отозвалась она, — Господь услышит в любом месте. Но здесь… — она на миг устремила взор в морскую даль, — здесь, быть может, бременю моему будет легче соскользнуть с плеч.
Копыта коней глухо отбивали такт по каменистой тропе, ведущей к Киркеби-Бекок. Ветер с Ирландского моря приносил терпкий запах соли и мокрого торфа. Вскоре впереди, на самом краю земли, показалась святая обитель.
Небольшая каменная церковь гордо возвышалась над берегом, словно седой часовой, веками противостоящий свирепым штормам и самому времени. Её темные стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, были просты и суровы, но в этой первозданной простоте чувствовалась древняя, незыблемая сила. Вокруг раскинулось скромное поселение — жилища свободных общинников и приюты для паломников, пришедших поклониться святыне. Люди,
