– станет страшно на миг, но нужно просто взбежать по лестнице, оттолкнуть ее обеими руками, выскочить наверх и – проснуться… Так она и сделала – уф, больница! Ну, конечно, этот сон всегда приходил в моменты волнений! И корни свои имел, и ноги – а как же…
Воспоминание все равно прорвалось к ней – может быть, потому, что за высокими больничными окнами все еще стояла светлая ночь – почти такая же, как тогда: откуда-то взялся частый предутренний дождь (наверное, пошел, пока она лазала по подвалу), ритмично стучали капли по жестяным карнизам… Дождь в ночи либо успокаивает, либо пугает…
Ксению всегда пугал, потому что в тот вечер в Двуполье ливень обещал ночную бурю, а Леонид ушел в обжитую летом школу, к своим: веселые аспиранты уговорили его заглянуть к ним на рюмочку коньячку. Она ждала любимого с некоторой обидой, потому что с собой он ее все-таки не пригласил. Была бы женой – пошли бы вместе, а так получалось, что он как бы не особо стремится легализовать при людях ее положение… Обида нарастала, усугубляясь тем, что все средства воздействия были исчерпаны, оставалось только ждать результат – а все словно повисло между небом и землей… Накрыв на стол к ужину, Ксения приуныла: настало ли время для решительного разговора? Только надумала еще чуть-чуть подождать, как в дверь дважды требовательно постучали. Уверенная, что это вернулся Леня, и готовясь уже сушить его – мокрого, забавного, бубнящего из-под ее настойчивого полотенца о «совершенно несостоятельной теории позднескифского происхождения» чего-то там, она отодвинула засов – и едва не была сметена человеком, стремительно ворвавшимся в дом. Этот чужой человек оказался – женщиной… Слишком молодой для дочери Журавлева – внучка, что ли? Мокрые рыжие волосы падали на мелкое крысиное личико… И вот на эту Леонид хотел променять ее?.. Она запомнила, как в ту секунду словно гладкий ком льда упал у нее от сердца в низ живота – и там остался – вымораживая, губя, истребляя…
Следующие четверть часа в память Ксении не уместились – но она знала, на что это было похоже: словно безвинного человека, грубо сорвав одежду, бросили в прорубь – и мощное ледяное течение подхватило его, унося во тьму. Этим несчастным была она – из последних, но уже нечеловеческих сил цеплялась до мяса разодранными руками за острые ледяные края, на миг выныривала, хрипя и задыхаясь над черной водой под далеким звездным небом, но потусторонний холод уже сковывал с головы до ног, навеки парализуя и тело, и волю. Она отстраненно понимала, что даже терпеливо говорит с той, оскорбившей ее с порога, – и произносит единственно возможные и правильные вещи, подсказанные оттуда, из-за вновь спасительно отворившейся внутренней двери – но ни единого слова не сохранилось в памяти! В мозгу стучало – гремело – грохотало – одно: счет идет на минуты, за которые она обязана удалить, убрать, растворить в воздухе эту мелкую рыжую крысу, все время трогающую противной розовой лапкой свою подпухшую щеку. Иначе – все напрасно, напрасно, напрасно! Где она просчиталась? Почему из маленьких злобных глазок крысы летят в нее такие острые, такие победительные искры? Как сделать так, чтобы она уползла, убежала, исчезла – чем напугать? Или усовестить? Но есть ли у крысы совесть?!
В начале улицы захлебнулась лаем собака – страшней этого звука в тот миг не могло быть ничего, потому что это означало: все кончено. Три минуты проходило всегда от первого гавка дурного цепного пса, исходившего хрипом и лаем при виде любого прохожего, до стука в дверь. До катастрофы, разоблачения, позора, изгнания оставались ничтожные полторы сотни секунд. Поняла это и рыжая нечисть, нагло вломившаяся в ее дом и жизнь – глянув на онемевшую Ксению с неприкрытым торжеством, она откинула занавеску… И в этот момент, не думая о том, что делает, только зная, что другого способа нет, Ксения схватила со стола чугунок с горячей, политой пахучим маслом и посыпанной укропом картошкой – и со всей силы обрушила его на затылок вражины. Та повалилась без звука и без единой капли крови. Пятидесятилитровый бидон с колодезной водой Ксения отставила на метр одним движением, мгновенно отбросила лоскутный половичок, на котором он стоял, отпахнула деревянную дверцу глубокого лаза в подпол. Подтащить неподвижную рыжую девку к отверстию, ухватив ее за обе ноги в промокших кроссовках, оказалось проще простого. Внутрь Ксения спихнула ее двумя толчками своих сильных рук – и та даже перекувырнулась через голову, падая по крутой лестнице, но нельзя было потратить и секунды, чтобы взглянуть на упавшую – осталось только успеть схватить с полу ее рюкзачок и сбросить его следом за владелицей. Закрывая дверцу подвала, наспех постилая обратно половички, Ксения уже слышала боковым слухом неторопливые шаги Леонида под окнами, а бидон поставила обратно как раз в то мгновение, что прошло между двумя его звонкими ударами в дверь. «Иду, Ленчик!» – громко крикнула она, распрямляясь, но, когда он, повесив в сенях насквозь мокрый дождевик, вошел вслед за ней в кухоньку, бормоча и весело поеживаясь, Ксения уже колотилась в слезах и судорогах на полу среди раскиданной картошки, над пустым, покачивающимся на боку чугунком…
– У нас будет ребенок!!! – кричала она. – Слышишь, ты?!! Я больше не пойду на аборт, не пойду, не пойду, хватит!! Ты отнял у меня одного сына – так дай хоть родить другого!!! Да скажи же ты что-нибудь!! Не стой, как истукан, и не молчи мне тут! Не смей молчать!!!
Леонид подошел и присел с ней рядом, помолчал с минутку и осторожно обнял за плечи:
– Ну, будет, так будет, – примирительно сказал он, наконец. – Иваном назовем. Ты не против? Ну и ладно…
Вот тогда и настала ее самая страшная ночь – ночь, искупившая всю жизнь на тридцать лет вперед… Над деревней, затертой меж двух бескрайних полей, давших ей в давние времена красивое имя, разразился в те часы нешуточный ураган. Река Плюсса, не хуже великой мастерицы на эти дела неласковой Невы, ярилась где-то под холмом и ревела бешеным медведем, рвущимся из клетки. В окна летели небесные горсти крупного града, колотило о наружную стену сорванный рукой шквала резной наличник… Лицом к стеночке уютно, по-щенячьи посапывал умиротворенный Леня, а Ксения лежала на спине с широко распахнутыми во внешнюю тьму глазами, не в силах шевельнуть даже пальцем и еле переводя дух. Она вся была устремлена туда, вниз,
