стать лучше, — шепчет он.
— Ты продержался так долго только благодаря Валентине. — Я целюсь ему в ногу и нажимаю на курок. Когда выстрел растворяется в ночи, Уилл вопит и падает на гравий вдоль берега. Он хватается за лодыжку и в ужасе смотрит на дыру в своем ботинке.
— В течение многих лет мне приходилось наблюдать, как ты обращаешься с королевой Фалько как со служанкой. — Слова вырываются из моей груди, и, подняв руку, я снова стреляю.
Пуля прожигает плоть Уилла, попадая в голень.
— Пожалуйста! — кричит он, морщась от боли.
Присев на корточки рядом с Уиллом, я прижимаю ствол к его бедру, и когда наши взгляды встречаются, в ноздри мне ударяет едкий запах мочи.
Я опускаю взгляд и вижу мокрое пятно, тянущееся до самого ствола.
— Ты что, только что помочился на мой пистолет? — спрашиваю я с легким недоверием в голосе.
— П-пожалуйста. — Его дыхание становится прерывистым, а по телу пробегает дрожь. Окровавленной рукой он обхватывает мой локоть и умоляюще смотрит на меня.
Я смотрю ему в глаза, наслаждаясь каждой секундой. Не проходит и минуты, как в его карих радужках появляется осознание того, что он скоро умрет.
Подъезжает еще одна машина, но я не удосуживаюсь посмотреть, кто это.
— Натан и Санта приехали, чтобы прибраться, как только ты закончишь, — сообщает мне Нико.
Уилл начинает трясти головой, когда я подношу ствол к его животу. Его пальцы вцепляются в мою рубашку, и я еще несколько секунд наслаждаюсь его ужасом, прежде чем нажимаю на курок.
Его пальцы ослабляют хватку, и он падает на гравий, прижимая руку к животу и начинает плакать.
— Я не хочу умирать.
Я склоняюсь над ним, и, когда прижимаю дуло своего Глока к его виску, ублюдок крепко зажмуривает глаза. Я жду почти двадцать секунд, прежде чем он снова открывает их. Мы смотрим друг на друга, но потом мне надоедает его всхлипывание, и я нажимаю на курок.
Я смотрю, как жизнь угасает в его глазах, и осознание того, что мне больше никогда не придется иметь дело с этим куском дерьма, наполняет меня огромной радостью.
Поднявшись на ноги, я иду к внедорожнику и, слегка кивнув Натану и Санте, забираюсь на заднее сиденье.
Нико садится в мой Бентли и, заводя двигатель, говорит:
— Они все у Римо.
— Поехали.
— Твои родители и Энцо тоже там, — предупреждает он меня, чтобы я знал, чего ожидать.
— Хорошо. Мой отец отвезет Валентину и детей домой, — бормочу я, поворачивая голову. Заметив полотенце, в которое все еще завернут вибратор, я наклоняюсь вперед и забираю его с переднего пассажирского сиденья.
— Что в полотенце? — спрашивает Нико.
— Не твое дело, — ворчу я.
Боже, все, чего я хочу, это вернуться к Сиенне и поспать.
Я думаю о том, как приятно было просыпаться от аромата яичницы с беконом. Часть напряжения уходит, и тьма немного отступает, когда я вспоминаю, как невероятно было наконец-то оказаться внутри моей женщины.
То, как она любила меня в те интимные моменты, убеждает меня, что я принял правильное решение. Как только мы поженимся и Сиенна увидит, как хорошо нам вместе, она перестанет говорить о том, что она не та женщина, которая мне нужна.
Ее чувствительность уравновешивает мою жестокость. Ее ранимость питает мою защитную сторону. Ее женственное тело идеально подходит мне, как недостающий кусочек пазла.
Но самое главное, она успокаивает меня, как никто другой. Когда я нахожусь в ее объятиях, я настолько сосредоточен на ней, что все давление, связанное с тем, что я capo dei capi, исчезает.
Она – мой покой в мире, наполненном смертью, коррупцией и насилием.
Каждый день я должен делать то, что лучше для семей. Когда случается что-то ужасное, первым делом все звонят именно мне.
Но когда дело касается Сиенны, я буду эгоистом. Она – единственное, что я заберу себе.
Нико паркуется за папиным G-Wagon, и, когда я вылезаю из машины, усталый вздох вырывается из моей груди.
Я иду по тропинке и вижу папу и дядю Анджело, стоящих снаружи.
Когда они замечают меня, папа спрашивает:
— Ты убил этого ублюдка?
— Да. — Я останавливаюсь, чтобы пожать руку дяде Анджело, а затем смотрю на папу. — Ты заберешь Валентину и детей домой?
— Конечно. — Его тон низкий и убийственный, что говорит мне о том, что он изо всех сил старается держать себя в руках.
Положив руку отцу на плечо, я говорю:
— Он страдал и описался. А еще хорошенько помучался перед тем, как я прикончил его.
Папа кивает, затем смотрит на коттедж Римо.
— Как я мог не знать, что между Валентиной и Уиллом все так плохо?
— Она не хотела, чтобы ты знал, — отвечаю я.
Он снова смотрит мне в глаза.
— А ты?
Я пожимаю плечами.
— Я знал, что Уилл – жалкий кусок дерьма, но не ожидал, что он настолько глуп, чтобы думать, будто ему сойдет с рук причинение боли Валентине.
Я глубоко вздыхаю и иду к входной двери, чтобы проверить, как там моя сестра.
Как только я вхожу в гостиную, Валентина вскидывает голову. Она сидит между мамой и Римо, а детей нигде не видно.
— Где Ашер и Талия? — спрашиваю я.
Валентина встает.
— Спят в гостевой комнате.
Я киваю и, когда смотрю ей в глаза, она заливается слезами и спешит ко мне. Я обнимаю ее и позволяю выплакаться. Не желая усугублять ее душевное состояние, я лгу:
— Я сделал это быстро.
Она кивает, крепче обнимая меня.
Я, может, и не понимаю, почему она любила Уилла, но это не меняет того факта, что она любила.
Я обнимаю ее еще минуту, а потом отстраняюсь и говорю:
— Я хочу проверить детей.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я осторожно открываю дверь.
Ашер быстро садится, когда я подхожу к двуспальной кровати, а Талия крепко спит.
Когда я присаживаюсь на корточки рядом с кроватью, Ашер придвигается ближе и шепчет:
— Мой папа умер?
Я смотрю в его черные глаза. Честно говоря, этот ребенок – моя точная копия.
Решив не лгать ему, я отвечаю:
— Да, и он не вернется. Отныне мы с дядей Римо будем заботиться о тебе.
Глаза Ашера начинают блестеть от непролитых слез. Он сжимает челюсти, стараясь не
