реале, но я даже калитку открывать не стал — перемахнул ворота и рухнул на улицу, приземлившись удивительно легко. Крутнувшись, в растерянности замер, но тут кошачий вой повторился, и я получил направление для движения. Пролетев десяток метров, свернул, оказавшись рядом с мусоркой и… от души выругавшись, остановился.
Рядом с мусорным контейнером мирно сидела и позевывала одноглазая кошка. А в паре метров от нее мерились силой рыков два кота — мой черный и чужой, с плоской мордой и пышной рыжей шубой. Старый котяра пригнул лобастую башку пониже, повторил свой фирменный жуткий рык и… два кота покатились по земле. Беззвучно сплюнув, давясь от смеха, я распрямился, двинулся было прочь, покидая свой темный уголок в начале поворота, как вдруг заметил что-то странное метрах в пятнадцати. Там тоже царила густая тень, а в этой тени что-то… кто-то… Пусть смазанные, полускрытые, но очень знакомые с недавних пор очертания припавшего на одно колено и целящегося… стрелка…
Что?!
— Эй! — мой рев был настолько оглушителен, что заставил остановиться даже пушистых бойцов.
Припавший к ложу арбалета присевший в тени силуэт вздрогнул, что-то щелкнуло, затем лязг… и я в полном обалдении уставился на угодивший в метре от меня в металлический знак арбалетный болт. Подскочивший стрелок развернулся и рванулся прочь. И снова меня повели игровые инстинкты бесстрашного и, может быть, чуток туповатого воина-танка, заставившие броситься следом за ускользающей тенью. Не прочь от вооруженного врага, а за ним. И при этом ведь я еще сообразил, что раз его оружие разряжено, еще одного выстрела можно не бояться — пока что.
Беглец скрылся за углом, а я… споткнулся и покатился по земле, обдирая ладони и только поджившую щеку. Снова вскочив, побежал дальше. Тот, кто опрометью убегал от меня, эта чертова тень… она была слишком крупна даже для рослого подростка. Да и очертания силуэта, общие движения, были… взрослыми.
Выскочив на соседнюю улицу — мусорка была в аккуратном переулке, где размещались еще доски объявлений — я остановился и зло сплюнул пыль вперемешку с кровью. Только это и оставалось: тот, кого я преследовал, уже был очень далеко, припав к рулю велосипеда и яростно крутя педали. На ходу он обернулся и глянул на меня. Я увидел белый овал лица, черные впадины глаз. Он тоже увидел меня и вздрогнул, дернул руль и… едва не упал. Ему все же удалось выправиться, и он, почти не снижая скорость, свернул в следующую боковую улочку.
— Чтоб тебя, — прошипел я, сжимая кулаки.
Я простоял так долго — никак не мог успокоиться. Хотелось либо орать во всю глотку, либо начать крушить все вокруг. Но я воздержался — а то быстро вызовут мне весь дебафный коктейль, включающий в себя полицию, врачей и дурку. Так что орать я не стал, а вот с места двинуться никак не мог — адреналин спал, и колени задрожали, ослабли. Заставив себя дышать глубже, я постоял еще пару минут, глядя на пустую улицу, а затем развернулся и пошел домой. Вернуться удалось никем не замеченным — мне бояться некого, но показывать окровавленное лицо не хотелось. Особенно соседям, так что через ворота я перескочил быстро, хотя наплыв сил уже иссяк.
Оба кошака встретили меня во дворе. Одноглазая дремала, а кот насыщался. На меня эти обормоты внимания почти не обратили. И благодарности от них я точно не дождусь. Ну… как в таких случаях говорят добрые рыцари: обидно, досадно, но ладно…
— Ладно, — произнес я вслух, а затем повторил это слово еще раз, когда умывался и ощутил боль от мелких ссадин: — Ладно.
Обработав щеку и ладони, вернулся во двор. Прислушавшись к своим ощущениям, понял, что созидательного настоя у меня ноль целых и ноль десятых. А вот не выплеснутой агрессии столько, что так и хочется встрять в какой-нибудь конфликт или даже начать его. Раньше я бы так и поступил. А сейчас… сейчас вооружился старым серпом — оружие первого уровня, серп крестьянский — и, пав на колени, принялся срезать траву там, где не достанет косилка. Пусть скрытые в перчатках перевязанные руки чуть поднывали, следующие два часа я отработал без перерывов. Остановила меня все же боль, но не в боевых ссадинах, а в пояснице, плечах и коленях. Непривычен я все-таки к кажущемуся со стороны столь легким дачному труду. Но привыкну.
Вспомнив о птицах, насыпал им в кормушку тройную порцию. А затем размотал поскрипывающий шланг, подсоединил к крану, что торчал из фундамента дома, и врубил полив. Всего минута… и в воздухе разлился невероятный аромат — запах только что срезанных трав и смоченной земли. Стащив с себя футболку, удерживая шланг в одной руке, я врубил телефон и набрал сестренку. Она ответила мгновенно, и от ее радостного голоса у меня тут же потеплело на душе. Остатки злости начали испаряться… Расхаживая со шлангом, смывая с дорожек старую грязь, сшибая мелкими «залпами» сухие листья и веточки с бетона на землю, я перемещался по участку и болтал с сестрой. При этом я еще успел различить силуэт соседки — госпожа Доброделова воспользовалась стремянкой, к тому же спряталась за стволом яблони, что росла в глубине их участка. Так что сначала я увидел только смутное движение, а затем уже различил еще один вражеский силуэт на сегодня. Только это был не арбалетчик, а разведчик с прокачанными навыками маскировки. Но любопытство выдало диверсанта — слишком уж сильно она крутила головой. Закончив разговор с Надей и договорившись, что вскоре она снова появится — а заодно дав ей понять, что у меня по-прежнему все хорошо и на пиво не тянет — я убрал трубку в карман и с широкой улыбкой повернулся к забору:
— Доброго и славного вам вечера, уважаемая. Натурой моей любуетесь? А может, просто застряли на лестнице и спуститься не можете?
Ответом стал металлический скрип, тихий вскрик и… голова госпожи Доброделовой исчезла, а затем я услышал довольно сильный удар о землю. Разведчик упал и, может, даже расшибся. На миг мне стало жалко эту тетку. Может, реально сильно ударилась. Но я тут же одернул себя — не фиг жалость врубать, Богги! С соседями надо дружить, а не наблюдать за ними втихую из-за яблони. А если бы я тут был не один? А если бы я тут целовался с… к-хм. С хрипом прокашлявшись, я напился прямо из шланга, смыл остатки грязи с дорожки у ворот, следом смочил хорошенько самого себя, после чего потопал к дому.
