будто продолжал есть даже там, в своих маленьких снах. Маргарита наблюдала за этим и неожиданно почувствовала, как к горлу подступает что-то мягкое, тёплое. Не слёзы — не сейчас. Просто ощущение: в этом крохотном существе теперь смысл всех её решений.
Агнешка вошла без стука — как всегда.
— Ты сегодня слишком спокойная, — сказала она подозрительно.
— Я устала, — ответила Маргарита. — На спокойствие уходит меньше сил, чем на истерику.
— Умная, — буркнула знахарка, но в этом “буркнула” было больше уважения, чем ворчания.
Она подошла к люльке, посмотрела на ребёнка, осторожно коснулась пальцем щёчки. Ребёнок не проснулся, только сморщил нос и вздохнул.
— Хорошая кожа, — признала Агнешка. — И живот не вздут. Значит, ты не ешь ерунду.
— Я ем то, что нужно, — ответила Маргарита. — И не слушаю бабьи советы про “пиво для молока” и “чеснок от нечисти”.
— Чеснок, кстати, иногда полезен, — заметила Агнешка.
— Для людей, — спокойно согласилась Маргарита. — Но не для младенцев.
Знахарка хмыкнула и села на табурет.
— Завтра начнём проверять, как ты восстанавливаешься. И за швами следить будем. И…
— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — закончила Маргарита.
— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — с недовольством повторила Агнешка, словно её заставили признать очевидное. — Ладно. Ставим травы на окна. И хватит.
Маргарита кивнула.
— Вот. Это разумно.
Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:
— Ты… рада?
Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто — крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она — сопротивляться.
— Да, — сказала Маргарита тихо. — Я рада. И я… — она выдохнула. — Я облегчена.
— Почему облегчена? — насторожилась Агнешка.
Маргарита перевела взгляд на знахарку.
— Потому что у меня теперь есть выбор, — сказала она. — И нет иллюзий.
Агнешка прищурилась.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю правду, — спокойно ответила Маргарита. — Но ты её поймёшь позже.
Знахарка встала.
— Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, — она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. — Ты же без списков не можешь.
Маргарита улыбнулась.
— Не могу.
Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.
Клер принесла их сразу, как будто ждала.
Маргарита села — осторожно, без резких движений, — подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.
Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо — значит начать новый этап. Не написать — значит дать людям повод написать за неё.
Она сделала вдох и начала:
«Его Величеству…»
Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока — ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.
Она остановилась на одном месте — там, где нужно было написать пол.
Перо застыло над бумагой.
Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.
Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:
«…родилась дочь.»
Поставила точку.
И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.
Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе — не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:
— Вот теперь… начинается настоящая жизнь.
Глава 21
Точки над прошлым
Имя пришло не сразу.
Маргарита перебирала его мысленно несколько дней — без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.
Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.
— Аделаида, — сказала Маргарита и остановилась.
Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.
Имя осталось.
Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было — как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.
— Аделаида, — повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. — Красивое имя, госпожа.
— И сильное, — кивнула Маргарита. — Ей понадобится.
В этот же день в поместье прибыл гонец.
Не шумно, без помпы — аккуратная повозка, двое всадников сопровождения, официальный плащ без излишеств. Дом принял его спокойно, как принимают ожидаемое. Маргарита встретила его не в постели и не в будуаре — в малой гостиной, в простом, но хорошо скроенном платье тёплого серо-голубого цвета, с убранными волосами и ровной осанкой женщины, которая уже встала на ноги.
Гонец поклонился.
— От Его Величества, — сказал он и протянул тубус.
Маргарита кивнула и жестом велела подать стул. Не для него — для себя. Она не собиралась демонстрировать слабость, но и изображать излишнюю бодрость не видела смысла.
Письмо было коротким. Почерк — знакомый, сухой.
Его Величество подтверждал получение известия о рождении дочери. Признавал ребёнка. Подтверждал передачу поместья в полное распоряжение Маргариты с правом управления до совершеннолетия дочери. Рента сокращалась до оговорённых сумм. Провизия и содержание — раз в полгода, согласно прежнему списку.
Отдельной строкой — подарок: сто золотых и сто серебряных, «в знак признательности за благоразумие».
И — почти между строк, не как приказ, а как неловкая попытка вернуть контроль:
если здоровье позволит, Его Величество был бы рад видеть супругу при дворе в будущем.
Маргарита дочитала, аккуратно свернула письмо и передала его Клер.
— Ответ напишем завтра, — сказала она спокойно. — Короткий.
— Без надежд? — осторожно уточнила Клер.
— Без иллюзий, — поправила Маргарита.
Ответ был вежливым, выверенным, почти холодным. Благодарность. Подтверждение исполнения условий. Известие о том, что по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны. Искренние пожелания королю наследников от любимой женщины.
И — отдельным абзацем — просьба перечислять средства, предназначенные для дочери, на открытый счёт в городском банке. Никаких переводов через третьи руки.
Точка.
Через день пришло письмо от матери.
Оно было длиннее, эмоциональнее и тяжелее. Много слов о долге, ожиданиях, вложенных силах и надеждах. Осторожное разочарование, завуалированное под заботу. Фраза о том, что «дочь королю — это не то, на что мы рассчитывали».
Маргарита дочитала до конца, не
