— Ваша светлость…
Мудрец отбросил голый стебель розы прочь.
— Я полагаю, что, кроме обряда посвящения, вы видели также, что я предсказал будущее женщины. — Он взглянул на нее с вызовом. — Вы не единственная, кому Господь даровал дар предвидения, и не только вам Он открыл знание того, кто является Его детьми.
— То, что мы можем сделать это, не означает, что мы имеем на это право.
Однако Атайя знала, что семена ложатся в сухую почву. Родри никогда не прислушался бы к подобному совету — что уж говорить о Мудреце, чьи амбиции были несравненно больше.
Мудрец бестактно фыркнул.
— Я знал, что вы скажете что-нибудь подобное. Все это гнетущее воздействие рэйкской философии.
Атайя твердо посмотрела на него.
— Этой силой нельзя обладать вечно. — Принцесса долго сомневалась, рассказывать ли ему, но в конце концов решила, что для нее — да и для Кайта — будет лучше, если удастся заронить зерна сомнения в голову Мудреца в надежде, что он перестанет демонстрировать свой талант публично. Кроме того, если Атайя и дальше будет скрывать в тайне то, что более не обладает этой силой, люди всегда будут неверно истолковывать отказ принцессы от ее использования. — Мой талант уже покинул меня… и с вами со временем произойдет то же самое. Силы, что дает блокировка, действуют только временно.
Как бы мне хотелось верить в это, — добавила она про себя.
Мудрец снисходительно покачал головой.
— Я предполагал, что у вас найдется готовое оправдание. Это самое удобное объяснение тому, почему вы отказываетесь разделить свой дар с вашими любимыми кайтцами. Но даже если то, о чем вы говорите, правда, — продолжал он, и в каждом его слове сквозило снисходительное презрение, — что ж, не стоит винить Бога за то, что Он решил, что вы более не достойны Его дара. Вы не воспользовались им, и Господь отнял его у вас.
Атайя почувствовала, что щеки загорелись. Она ужаснулась той простоте, с которой Мудрец извращал правду для своей выгоды.
— Но ведь вы же сами используете этот дар для достижения своих целей!
— Конечно, — согласился он. — Использую. Но мои цели угодны Богу, в этом-то и разница.
В сильном раздражении Атайя зажмурила глаза. Она бы никогда не поверила, что это возможно, но разговор с Мудрецом вывел ее из себя даже больше, чем беседа с архиепископом Люкином.
— Вернемся к нашему разговору, — продолжил Мудрец, утомленный спором. — Я предполагаю, вы явились в Надьеру, чтобы поторговаться со мной? Предложить нечто такое, из-за чего я счел бы, что мне с моей армией следует вернуться на Саре?
— Мне нечего предложить вам, кроме здравого смысла, ваша светлость.
Мудрец улыбнулся.
— Тогда, ваше высочество, у вас нет ничего, в чем я бы нуждался.
Затем, не дожидаясь ответа, Мудрец развернулся на каблуках и отошел в сторону, громко требуя, чтобы принесли напитки. Со скоростью, вызванной скорее испугом, нежели преданностью, в саду появилась старая женщина с подносом, на котором стояли три оловянные чаши и пирожные. Она поставила поднос на мраморную скамью, не смея поднять глаза на своего господина, и опрометью бросилась вон.
Мудрец взял чашу с края подноса.
— Немного вишневого вина? Я нахожу его довольно сладким, но летом после полудня оно гораздо приятнее, чем виски.
Атайя бросила взгляд на оставшиеся чаши с темной жидкостью, вспомнив вероломную попытку Мудреца убить Дарэка шесть месяцев назад.
— Нет, благодарю, — услышала она собственный голос, заметно потяжелевший. — Боюсь, вы могли заставить кого-нибудь отравить вино.
Атайя почувствовала, как напрягся рядом Джейрен, приготовясь дать отпор, однако Мудрец всего лишь поднял брови, скорее позабавленный, чем оскорбленный ее дерзостью, затем лениво заглянул в свою чашу.
— Не сегодня, — заметил он.
— То, что вы сделали с Николасом, не заслуживает прощения, — крикнула принцесса, прекрасно сознавая, что Мудрец вовсе не нуждается ни в каких оправданиях тому, что он совершил.
Мудрец одним глотком осушил половину чаши.
— То, что вы делаете со своим народом, ваше высочество, не менее безбожно. Вы отнимаете у него Богом данный дар. Я должен был найти способ как-то привлечь ваше внимание.
Атайя нахмурилась.
— Что же, цели своей вы достигли. Но вам нет нужды больше мучить его. Прошу, — произнесла принцесса почти с мольбой, — освободите моего брата от принуждающего заклинания. Он не представляет для вас опасности.
— Действительно, — пожал плечами Мудрец, — он никогда не был опасен для меня. Но ваш брат шпионил за мной, принцесса, и за это должен быть наказан. Принц Николас останется в своем теперешнем состоянии до тех пор, пока я буду править здесь — или пока я не умру. А я не испытываю никакого желания умирать раньше, чем после многих лет правления Кайтом. — Мудрец взял с подноса пирожное. — Возможно, вы забыли, что я давал вам шанс спасти его, — подчеркнул он, с отсутствующим видом отломив подгоревшую корочку. — Если бы вы решили тогда присоединиться ко мне, ваш бесценный братец был бы сейчас с вами.
— Ну и сколько это будет продолжаться? — с вызовом спросил Джейрен, не в силах больше выносить пренебрежительную манеру Мудреца. — Чтобы добиться своей цели, вы готовы убить всех членов ее семьи.
— Совсем не обязательно. Мой долг как избранного Божьего слуги проявлять милосердие там, где я могу его проявить. — Взгляд Мудреца вернулся к Атайе. — А в вас есть особое очарование, принцесса, — отметил он с неким намеком на интимность, показавшимся Атайе отвратительным. — Вы могли бы убедить меня просто отправить королевскую семью в изгнание при условии, что они никогда не будут пытаться вернуться или собрать армию, чтобы воевать со мной.
— Можете отправлять меня в изгнание, ваша светлость, но сама я никогда не покину Кайт.
Мудрец допил оставшееся вино и отставил опустевшую чашу, затем взял чашу, отвергнутую Атайей.
— Да, вы могли бы убедить меня. Как сказано в Дамероновом пророчестве, вы дважды благословлены — королевская кровь и выдающаяся магическая сила. Вы заняли бы самое почетное место при моем дворе. — В глазах его застыло проницательное и недоброе выражение. — Всеми признанная и почитаемая, какой, я полагаю, вы никогда не были ни при вашем отце, ни при вашем брате.
Мудрец и не предполагал, что правда скрывается гораздо глубже. Несмотря на все, чего она достигла, Атайю все еще тревожила старая рана, спрятанная глубоко в душе, — не оставляющее чувство стыда за то, что она недостойна своей семьи. Когда она была маленькой девочкой, то испытывала это чувство ежедневно от резких слов Дагары, холодного равнодушия Дарэка и глубоко запрятанного в душе разочарования Кельвина, обвиняющего ее в смерти собственной матери. Это разочарование прорывалось всякий раз, когда принцесса вела себя недостойно его возлюбленной и не могла заменить ему ту, которую он потерял в момент рождения Атайи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
