увернулся в последний момент — позволив всем увидеть: Тсу'мо нарушил правила. Ударил после сигнала остановки.
Толпа взорвалась криками.
— Он ударил после сигнала!
— Бесчестье!
— Это нарушение!
Тсу'мо замер, как будто только сейчас осознав, что сделал. Его копьё медленно опустилось. Его лицо… на его лице был ужас разумного, который понял, что только что уничтожил свою репутацию, как минимум в этом противостоянии.
Олоэйктин шагнул вперёд, и его голос был тяжёлым, как каменная плита.
— Тсу'мо. Ты нарушил правила поединка чести. Ты ударил после сигнала остановки. Это бесчестье.
— Я… я не… — Тсу'мо задыхался. — Он спровоцировал меня! Он нарочно! Он…
— Тире'тан соблюдал все правила, — перебил Олоэйктин. — Он не нанёс тебе ни одного удара. Он только защищался. А ты… — вождь покачал головой, — …ты показал всем, кто ты есть.
Мор'кан, отец Тсу'мо, выступил из толпы. Его лицо было пепельно-серым.
— Вождь. Мой сын погорячился. Он молод. Он…
— Он обвинил Тире'тана в бесчестии, — сказал Олоэйктин холодно. — И сам же показал бесчестье.
Тишина. Давящая, плотная тишина. Иллидан смотрел на Тсу'мо — на его дрожащие руки, на его потерянное лицо, на его сломленную позу. Он мог бы насладиться этим моментом. Мог бы увеличить градус унижения, сказать что-нибудь язвительное.
Вместо этого он заговорил по-другому — негромко, но достаточно, чтобы слышали все.
— Ты проиграл не мне, — сказал он, обращаясь к Тсу'мо. — Ты проиграл своей ярости.
Он сделал шаг к поверженному противнику, и толпа затаила дыхание, ожидая… чего? Удара? Оскорбления?
Иллидан просто остановился в двух шагах от Тсу'мо и продолжил говорить, всё тем же ровным голосом.
— Я знаю эту ярость. Она горит внутри, как огонь, который никогда не гаснет. Она говорит тебе, что делает тебя сильнее. Что без неё ты — ничто. Что она — твоя главная сила.
Он помолчал.
— Она лжёт. Ярость — это слабость, которая притворяется силой. Она затуманивает разум, заставляет совершать ошибки, превращает воина в бешеного зверя. Сегодня ты мог бы выиграть — если бы сохранил хладнокровие, если бы думал, а не просто бил. Но ты позволил ярости управлять собой. И она привела тебя сюда.
Он указал на землю у ног Тсу'мо.
— На колени. В грязь. Перед всеми, кого ты хотел впечатлить.
Тсу'мо поднял голову. В его глазах была ненависть — чистая, неразбавленная ненависть.
— Я не твой враг, — сказал Иллидан. — Я никогда им не был. Но если ты хочешь сделать меня врагом — это твой выбор. Просто помни: в следующий раз я могу решить не просто уклоняться, но ударить в ответ.
Он развернулся и пошёл прочь, оставляя Тсу'мо стоять посреди арены под взглядами всего племени.
Толпа расступалась перед ним в безмолвии. Он видел их лица — страх, уважение, недоверие, любопытство. Смесь эмоций, которую невозможно было разделить на составляющие. Они вновь смотрели на него как на нечто чуждое, непонятное — но теперь уже не как на опасность или угрозу.
Он мог убить, победить, покалечить — все это видели. Каждое его движение кричало о смертоносности, о навыках, которые были далеко за пределами того, что мог освоить обычный охотник за всю свою жизнь.
Но он не убил и даже не ранил.
Лала'ти перехватила его на краю толпы. Её глаза были влажными, но она не плакала — держалась.
— Ты мог бы закончить это быстрее, — сказала она тихо. — Почему ты позволил этому тянуться так долго?
— Потому что быстрая победа — это просто победа, — ответил Иллидан. — А мне нужно было, чтобы все увидели, кто он такой. Чтобы в следующий раз, когда он начнёт говорить обо мне… на'ви вспомнили этот поединок.
Лала'ти долго смотрела на него.
— Ты снова думаешь как вождь… — она поискала слово, — …как кто-то, кто ведёт войну.
— Может быть.
Она покачала головой, положила руку ему на плечо — на мгновение, не дольше — и ушла.
Ка'нин нашёл его на поляне для тренировок через час после поединка.
Иллидан сидел на корне дерева, Грум лежал у его ног, положив голову ему на колени. Он гладил детёныша по спине, чувствуя, как тот расслабляется под его рукой.
— Это было… — Ка'нин замялся, подбирая слова, — …я не знаю, как это описать. Страшно? Впечатляюще? Унизительно — для него, я имею в виду?
— Всё вместе, — сказал Иллидан.
— Ты мог бы победить в первые секунды.
— Да.
— Почему не победил?
Иллидан молча смотрел на лес. Грум шевельнулся, издал свой характерный звук — не мурлыканье, не шипение, что-то среднее — и снова затих.
— Когда я был… — он запнулся, понимая, что впервые собирается рассказать об этом напрямую, — …когда я был моложе. В другой жизни. Я всегда побеждал силой. Всегда шёл напролом. Если враг стоял на моём пути — я уничтожал его. Если кто-то сомневался во мне — я доказывал свою правоту, сокрушая сомневающегося.
Он помолчал.
— И это работало. Какое-то время. Я становился сильнее, влиятельнее, страшнее. Но с каждой победой я терял что-то. Друзей, которые боялись меня. Союзников, которые не доверяли. Любовь, которая превратилась в страх и отвращение.
Ка'нин слушал молча.
— В конце концов я остался один. Со всей моей силой, правотой, с моими победами — и совершенно один. И когда пришёл враг, которого я не мог победить в одиночку… — он не закончил. Не нужно было.
— Поэтому сегодня ты не стал побеждать силой, — сказал Ка'нин медленно, как будто складывая части головоломки. — Ты хотел показать, что ты можешь убить, но выбираешь не убивать.
— Да. — Иллидан кивнул. — Страх — плохая основа для отношений. Он работает, но недолго. Рано или поздно тот, кого боятся, остаётся один.
— А что работает?
Иллидан посмотрел на него — на этого молодого на'ви, который три дня назад пришёл к нему и попросил научить. Который задавал вопросы, на которые у него самого не было хороших ответов.
— Не знаю, — признал он. — Я всё ещё учусь.
Ка'нин рассмеялся — коротко, удивлённо.
— Ты? Учишься? Ты же только что… — он изобразил несколько движений из поединка, — …разве это не показывает, что ты уже всё знаешь?
— Это показывает, что я умею драться. А драться — это легко. Жить среди на'ви, которые не такие, как ты… — Иллидан покачал головой, — …вот это сложно.
Они помолчали. Где-то в кронах деревьев пела птица, и её трель была неожиданно красивой в послеполуденной тишине.
— Что теперь будет с Тсу'мо? — спросил Ка'нин наконец.
— Он озлобится. Затаит обиду. Будет ждать момента, чтобы отомстить.
— Это плохо.
— Это ожидаемо. — Иллидан пожал плечами. — Разумные не любят, когда их унижают. Даже если унижение заслужено. Особенно если заслужено.
