любого на'ви, связь с Эйвой была священной. Причинять лишнюю боль означало оскорблять саму суть их мира.
Но он также понимал кое-что другое.
— Когда придут те, о ком рассказывают торговцы с дальних троп, — сказал он медленно, — они не будут чувствовать боль своих жертв. Те, кто порождает отголоски боли, ощущаемые при связи с Эйвой, будут убивать без связи душ, без уважения, без благодарности.
Он выдержал паузу.
— Ты сама говорила мне: Эйва показала тебе, что они несут. Пустоту. Молчание. Смерть, которая не переходит в новую жизнь, а просто… заканчивается. Это то, против чего я готовлюсь. Не охота на зверей. Война против тех, кто не слышит Эйву и никогда не услышит.
Цахик долго молчала. Её глаза были устремлены куда-то вдаль, как будто она смотрела сквозь него, сквозь деревья, в какое-то будущее, которое только она могла видеть.
— Ты спрашиваешь меня про яды, — сказала она наконец. — Но настоящий вопрос в другом. Ты спрашиваешь, может ли воин Эйвы использовать средства, которые причиняют лишнюю боль, против тех, кто угрожает самой Эйве.
— Да, — признал он. — Именно это я спрашиваю.
— И если я скажу нет?
— Тогда я буду искать эти знания сам. Методом проб и ошибок. Это займёт больше времени и, вероятно, приведёт к большему страданию — потому что я буду ошибаться, прежде чем найду правильные ответы.
Это был не шантаж. Это был факт, изложенный без обиняков. Цахик издала звук, который мог быть смешком, мог быть вздохом.
— Ты опасный собеседник, дух-воин. Ты говоришь вещи, которые звучат как угрозы, но на самом деле являются просто правдой. Это редкое качество. Раздражающее, но редкое.
Она поднялась, опираясь на свой посох.
— Хорошо. Я научу тебя тому, что ты хочешь знать. Но с условием.
— Каким?
— Яды, которые я тебе покажу, ты будешь использовать только против тех, кто не имеет связи с Эйвой. Против пришельцев, о которых ты говоришь. Против машин и их хозяев. Не против зверей леса, не против на'ви из других кланов, не против кого-либо, кто является частью песни этого мира.
— Согласен.
— Тогда идём. У нас много работы.
Следующие дни превратились в интенсивный курс местной токсикологии.
Цахик водила его по лесу, показывая растения, о которых он никогда не слышал. Неприметные лианы, чей сок при высыхании превращался в порошок, вызывающий паралич дыхательных мышц. Грибы с яркими шляпками, споры которых раздражали слизистые оболочки до кровотечения. Корни деревьев, которые, будучи правильно обработанными, выделяли вещество, останавливающее сердце за считанные минуты.
Она объясняла, как собирать каждый компонент — какое время дня оптимально, какие части растения использовать, как избежать отравления самому. Она показывала, как обрабатывать собранное — сушить, измельчать, смешивать в нужных пропорциях. Она предупреждала об опасностях — некоторые яды теряли силу при контакте с воздухом, другие становились только опаснее.
И она заставляла его повторять каждый шаг, пока не убеждалась, что он понимает не только «как», но и «почему».
— Этот яд, — говорила она, указывая на пасту тёмно-зелёного цвета, которую они только что приготовили, — поражает нервы. Жертва теряет контроль над мышцами, но остаётся в сознании. Она чувствует всё, но не может двигаться, не может кричать. Смерть наступает от удушья, когда паралич добирается до диафрагмы. Это… — она помедлила, — …это плохая смерть. Но быстрая.
— А этот? — Иллидан указал на другой сосуд, с красноватым порошком.
— Этот действует на кровь. Она густеет, образует сгустки. Жертва умирает от закупорки сосудов — мозг, сердце, лёгкие. Быстрее, чем первый, но менее предсказуемо. Иногда смерть наступает мгновенно, иногда — через час.
Он запоминал всё. Каждое растение, каждый процесс, каждый симптом. К концу недели у него было три типа яда: парализующий, сердечный и тот, который он назвал про себя «удушающим» — на основе спор грибов, которые разрушали ткань лёгких при вдыхании.
Он пропитал наконечники стрел этими составами — каждый тип в отдельном колчане, помеченном особым узлом, чтобы он мог различить их на ощупь, не глядя.
— Теперь ты несёшь смерть в трёх формах, — сказала Цахик, наблюдая, как он запаковывает последний колчан. — Помни своё обещание.
— Я помню.
— И помни ещё кое-что. — Она наклонилась ближе, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — Эйва наблюдает. Она видит твои намерения так же ясно, как я вижу твоё лицо. Пока ты готовишь это оружие для защиты её детей — она позволяет. Но если однажды ты обратишь его против невинных…
Она не закончила. Не нужно было.
— Я понимаю, — сказал Иллидан.
И он действительно понимал. В этом мире, где всё было связано, где каждая смерть эхом разносилась по планетарной сети, не было места для бессмысленного насилия. Даже для него, существа из другого мира, существовали границы, которые нельзя было пересекать.
Но в рамках этих границ у него теперь было оружие, способное убивать врагов Эйвы быстро и эффективно. Это было немало.
Клинки стали последним элементом его арсенала.
Он вынашивал идею с того момента, как взял в руки первый кусок кости палулукана. Материал был идеальным — лёгкий, прочный, способный держать заточку. И у него было его достаточно: рёбра, лопатки, даже часть черепа, которую никто не захотел забирать.
Работа над клинками была другой, чем над луком или стрелами. Менее механической, более… личной. Каждый раз, когда он брал в руки кость, он вспоминал бой с палулуканом. Её скорость, её ярость, её шипы и когти. И то, как он сломал ей шею голыми руками, потому что отступить означало признать слабость.
Теперь эта сила станет его силой. Её кости станут его оружием.
Он работал по ночам, когда Грум спал, а деревня затихала. При свете биолюминесцентных грибов, развешанных по хижине, он вырезал, скоблил, шлифовал. Форма клинков пришла к нему не сразу — он сделал несколько набросков в пыли, отверг их, сделал новые.
В конце концов он остановился на изогнутых лезвиях, похожих на серпы. Длиной в локоть, с односторонней заточкой и крюком на конце. Не глейвы — те были длиннее, тяжелее, предназначены для размашистых ударов. Эти были сделаны для ближнего боя: быстрые порезы, захваты, удары в уязвимые места.
Рукояти он обмотал кожей и закрепил ремнями, позволяющими носить клинки на предплечьях. Быстрый доступ, руки свободны для лука или для борьбы без оружия.
Когда он впервые взял готовые клинки в руки и сделал несколько пробных движений, что-то внутри него откликнулось. Древняя мышечная память, записанная не в этом теле, но в самой его сущности. Его руки двигались по знакомым траекториям — блок, порез, захват, разворот, укол — и клинки следовали
